Шаг четвертый — Пишем главу вторую.

Итак, мой добрый «писатель», если у Вас хватило терпения, и Вы успешно сделали первые три шага и, более того, решили продолжить свое жизнеописание тогда идем дальше.

Теперь, когда сделана нарезка глав и написан черновой вариант первой главы, целесообразно заняться подбором фотографий и различных документов из личного архива, которые, на Ваш взгляд, необходимо включить в ваше жизнеописание. Эта работа позволит освежить в памяти наиболее важные события, вспомнить те или иные детали.

Подбор иллюстративных материалов, целесообразно осуществлять по главам. Для каждой главы делается отдельный конверт (электронный документ). Сначала в него помещаются все или большинство фото и документов, относящихся к тому или иному периоду вашей жизни. По мере написания глав проводится их систематическая селекция, в результате которой останутся лишь самые важные и интересные, наиболее полно отражающие описываемый период. Весьма ответственный момент создание подписей под фотографиями, восстановление их хронологии и имен лиц, изображенных на фото и т. п.

Одновременно «набрасываем» идеи по главам. Принцип тот же, что и при работе с фото: на отдельных листика пишем тезисы и вкладываем в соответствующую папку. Работа довольно длительная, сложная и кропотливая, идет широким фронтом, т.е. по всем главам одновременно. Пришла в голову какая-то идея, жизненная ситуация немедленно ее фиксируйте в соответствующей папке, в произвольном порядке. Систематизировать можно и потом было бы что. В качестве примера – несколько таких тезисов ко 2-ой главе («Рядом с войной»).

• первый день войны, тысячи людей на главной площади города слушают громкоговоритель, всеобщая мобилизация, проводы отца;

• город учится жить в условиях войны, светомаскировка, бесплатные обеды для детей, немецкие листовки, особенности нового учебного года, прощай школа;

• самообеспечение, запасаемся продуктами и топливом на зиму, «шахтеры» и «мародеры» не по своей воле;

• жизнь под бомбами, переселяемся в подвалы, прямое попадание бомбы, чудом остались живы, нелепая смерть двух бойцов;

Наконец, попробуем убрать подзаголовки в первой главе (если, конечно, вы их делали). Дело в том, что с подзаголовками легче писать, однако у будущего вашего читателя не получится цельного восприятия, излагаемых событий. Для того, чтобы убрать подзаголовки расположите описываемые фрагменты в хронологической последовательности, а убранные подзаголовки замените, если в этом есть необходимость, «соединяющими» фразами типа: «одним из ярких воспоминаний детства является…», «хорошо помню, как…», «а вот какой случай произошел со мной…» и т.п. Возможен и другой вариант. Подзаголовки можно оставит, более того, все последующие главы можно писать с подзаголовками – кому как удобнее.

Тем временем представляю на ваш суд вторую, как уже отмечалось, не «стандартную» главу своей книги «Просто жизнь», которая называется «Рядом с войной».  Глава, на мой взгляд, довольно интересна, прежде всего в познавательном плане т.к.отражает жизнь простого человека в годы войны и фашистской оккупации. Поскольку глава большая пришлось применить подзаголовки.

 

Глава 2. Рядом с войной.

22 июня 1941г. Самообеспечение. Недетские игры. Бить фашистов можно. Жизнь под бомбами. Фашистская оккупация. Рискованное решение. В зоне уличных боев. И снова в путь. А жить нужно. Всякое бывало. Освобождение. Продолжаем учебу.

К началу Великой Отечественной войны мне исполнилось одиннадцать с половиной лет, и участия в боевых действиях я, естественно, не принимал. Но в силу объективно складывающихся обстоятельств война постоянно была рядом. И не только опосредованно: работа на износ в тылу, голод и холод военных лет, гибель близких, жизнь на оккупированной территории, но и непосредственно в виде страшных бомбежек, артиллерийских обстрелов, уличных боев, партизанских налетов, в эпицентре которых я, как правило, не по своей воле оказывался. Несмотря на нечеловеческие трудности и смертельную опасность, лишения и невзгоды военного времени, войну я вспоминаю, как самое замечательное время в своей судьбе. Именно тогда я познал скорее интуитивно \ в силу возраста\, чем сознательно, цену вечным истинам. Нужно было выжить в адском пламени войны и это стремление отодвигало на задний план все преходящее, суетное, мелкое. Люди в военное время становились чище, добрее, сплоченнее. Кровь, горе и слезы войны лишь укрепляли и закаляли жизненные силы человека. При предельных эмоциональных состояниях – человек заряжается огромной внутренней психологической силой, которая служит преградой для болезней, унынью, отрицательным эмоциям. Именно поэтому, как показывает статистика, в годы военного лихолетья люди значительно меньше болеют.

Великая Отечественная война22 июня 1941г. Началась Великая Отечественная война, а с ней новый, тяжелый период в моей жизни и в жизни моих близких. Но обо всем по порядку. Первые часы и дни войны в нашем городе проходили, как в тысячах других городов и сел нашей страны: толпы встревоженных людей на центральной площади у громкоговорителей (в то время радио было далеко не в каждом доме, а о существовании радиоприемников многие даже не подозревали), горячо обсуждали Обращения Советского правительства к народу, спорили о том, как быстро закончатся боевые действия. Но уже через несколько дней всем стало понятно — это большая война. Мы, мальчишки, естественно, находились в гуще событий. Тревога взрослых передавалась и нам. Началась всеобщая мобилизация. Хорошо помню суматоху в доме, заплаканную мать, которая собирала отца в дорогу, шила вещевой мешок, покупала продукты, убеждала отца взять ту или иную вещь. Провожать его на сборный пункт я не пошел, так как оставался с сестренкой. Попрощались с ним дома. Он крепко меня обнял и сказал, чтобы я берег мать и оставался до его возвращения хозяином в доме. Больше я отца не видел. Получили от него несколько писем, а потом приехал по ранению наш сосед, воевавший вместе с ним, и рассказал нам о его гибели. Случилось это в сентябре 1941 г. под г. Большой Токмак. Официальной похоронки мы не получили. Теперь я понимаю: какие похоронки могли быть в июле-августе 1941 г., когда Южный фронт трещал по всем швам. Место захоронения отца установить также не удалось, хотя после войны мы и занимались поисками. Прощай школа. Город постепенно переходил на военное положение. Помню, одним из первых мероприятий такого перехода было распоряжение городских властей обклеить стекла окон бумажными полосами, которые по замыслу изобретателей этого новшества, должны были предохранить людей от его осколков. Но, как показала практика, взрывная волна разносила вдребезги и оклеенные и неоклеенные стекла. Очень строго соблюдалась светомаскировка. Как-то мы недостаточно плотно закрыли окно и образовалась небольшая щель. Так вот, несмотря на то, что окна выходили во двор уже через 20-30 минут пришли патрули и отругали нас за нарушение светомаскировки. Помню, еще до войны y нac в городе был ресторан. По вечерам там играла музыка, и шла какая-то другая, непонятная нам жизнь. Очень хотелось туда попасть. И попал. С началом войны там были организованы обеды для детей, отцы которых ушли на фронт. Ходил на эти обеды и я. Особенно запомнились пирожки с абрикосовым вареньем.

И еще один эпизод, связанный с началом войны. Примерно, в середине августа мы впервые увидели над городом немецкий самолет, но сбросил он не бомбы, а листовки. Мы, мальчишки, естественно, пытались поймать эти листовки. Досталась одна и мне. Содержания я не помню, да оно и не было для меня интересным, но вот, что меня поразило: примерно через час к нам в дом пришли какие-то люди и потребовали, чтобы я отдал им листов¬ку, и предупредили, чтобы я больше их никогда не подбирал. Все эти эпизоды свидетельствуют о том, что, несмотря на тяжелое положение на фронте, местные власти делали многое для поддержания в городе порядка и дисциплины, и это, несомненно, было маленьким вкладом в будущую Победу. А ведь подобное происходило по всей стране.

Между тем, наступило 1-е сентября, время идти в школу. До последнего дня мы все гадали: будут или нет занятия. Ведь по ночам уже отчетливо была слышна артиллерийская канонада, еще пока далеких боев. Но занятия начались, правда, не совсем обычно. Для того чтобы в случае бомбежек избе¬жать больших потерь детей, занятия проходили не в здании школы, а в небольших помещениях, разбросанных по всему городу. Обычно в них размещались один-два класса. К сожалению, проучились мы недолго. Уже к концу октября фронт вплотную подошел к городу. Занятия в школах были прекращены и, как потом оказалось, я почти на 2 года расстался со школой.

Самообеспечение. К ноябрю немецкое наступление на Южном фронте было остановлено. Передний край проходил в 15-20 км. западнее нашего города, и мы оказались в ближнем тылу наших войск — прифронтовое положение сохранялось до июня 1942 года. Местные власти, наверное, не рассчитывали, что фронт стабилизируется, и по¬кинули город. Установилось безвластие. Торговля и все городские службы перестали функционировать. Военному командованию было не до нас. Живи, как знаешь. Прежде всего, нас волновал вопрос, как запастись топливом и продуктами на предстоящую зиму. В то время отопление было печным, а в качестве топлива использовался уголь. Централизованное снабжение прекратилось. Каждый должен был обеспечивать себя топливом сам. А выглядело это так. Мы с мамой брали ручную тележку и ехали километров за 6-8 на одну из маленьких шахт, спускались по наклонному туннелю в забой и там с помощью лома и топора откалывали куски угля, который затем в мешках поднимали наверх. На тележку помещалось 50-60 кг. На зиму требовалось2-3 тоны. Нетрудно подсчитать, скольких усилий стоило нам запастись углем. рубим угольС продуктами были свои сложности. Все, что не успели вывезти в тыл, досталось населению. Люди с мешками, ведрами, тачками ходили по складам, магазинам, мельницам и разбирали продукты. Мало-помалу и мы натаскали муки, различных круп, подсолнечного масла и т. д. Так что первую военную зиму и весну мы прожила вполне сносно. Кое-что перепадало нам и от армии. Так одно время на постое у нас были две официантки из лётной столовой. Они постоянно приносили что-нибудь поесть. Жаль, месяца через два они уехали. Но поскольку мы жали в центре, то у нас на постое всегда кто-то был — в основном командиры. Они, как правило, снабжали нас концентратами различных каш. Особенно вкусными были гречневая и гороховая.

Недетские игры. Что касается дел мальчишеских. Свободного времени у нас было много. Школы не функционировали, а дела по самоснабжению во многом сочеталась с нашими играми, характер которых существенно изменился. Много времени уделялось походам по брошенным предприятиям, магазинам, библиотекам и т.п. в поисках чего-нибудь полезного. Весь дом был завален какими-то железками, книгами, банками с краской и т.д. Жаль, что все, это пришлось потом, бросить. особенно жалею о книгах, как теперь понимаю, среди них было много уникальных. Во всю процветал обмен боеприпасами и различным военным снаряжением, в основном, это были немецкие штык-ножи, различные боеприпасы, ручные гранаты, каски, саперные лопатки и т.д. У мальчишек постарше были пистолеты, наганы и даже автоматы. ракетницаА я разжился ракетницей, чем был очень горд. Правда, вскоре пришли люди в гражданском и забрали мое «оружие». Наверное, кто-то из друзей меня заложил. В этой связи мне хотелось сделать небольшое отступление, посвященное недетским играм.

Уже в раннем детстве мы мастерили рогатки, которые стреляли мелкими камешками, а иногда применялись и шарики от старых подшипников. Использовали их в основном для стрельбы по птицам, которых потом жарили на костре и с удовольствием ели. Позже вошли в моду самопалы – это вообще изначально очень опасная вещь. На деревянную рукоятку, сделанную в виде пистолета, прикреплялась металлическая трубка, задний конец которой заклепывался, и там же просверливалось небольшое отверстие – запал. Через переднее отверстие в трубку набивалась сера от спичек или дымный охотничий порох, а затем мелкие кусочки металла. После этого через запал содержимое поджигалось, и при удачном стечении обстоятельств происходил выстрел. В большинстве случаев получался или пшик, или, что хуже всего, трубку разрывало. К несчастью, свидетелем трагического случая довелось быть и мне. Как-то в первом или во втором классе вместе с местными мальчишками решили сделать большой самопал. Сказано – сделано. Кто-то из ребят принес пороха, пыжей и дроби \стащил у отца – охотника\, и мы снарядили нашу пушку. Оставалось поджечь запал. Потянули жребий. Право поджигать досталось старшему из нас Николаю. Мы отошли в сторону и с интересом ожидали выстрела. Но не успел Николай поднести спичку к запалу, как грохнул взрыв. Трубку разорвало, а Николай упал, обливаясь кровью. Мы со страху бросились врассыпную. Благо, рядом оказался кто-то из взрослых. Потерпевшего отправили в больницу, но большие пальцы рук спасти ему не удалось. Так и остался инвалидом на всю жизнь. Всех участников кровавого эксперимента наказали. Досталось от отца и мне.

С началом войны недетские игры получили свое новое трагическое продолжение. Уже с осени 1941г. в наши руки стали попадать различные боеприпасы, а иногда и оружие: винтовочные патроны, снаряды от 20мм. авиационных пушек, осветительные и сигнальные ракеты, гранаты и т.п. трассерОсобенно ценились трассирующие пули. Такая пуля вставлялась острой частью в землю. Затем трассирующий состав поджигался, и получался отличный фейерверк. Большой популярностью пользовались бронебойные и зажигательные снаряды к авиационным пушкам. Первые имели внутри сверхтвердый наконечник, которым можно было резать стекло, а вторые начинялись белым фосфором, загоравшимся при соприкосновении с воздухом. снарядСнаряд носили в кармане вместо зажигалки. Такой способ хранения огня был очень опасным и зачастую завершался плачевно. Помнится, Саша Бондаренко, видимо, плохо навинтил колпачок и фосфор начал гореть в кармане его пальто. В результате пальто сгорело, а Саша получил тяжелые ожоги. Наиболее часто мы просто бросали найденный боеприпас в костер, а сами прятались в ближайшей канаве, ожидая результата, который обычно и следовал в виде взрыва. Как-то очередной снаряд долго не взрывался и один пацан из нашей компании пошел посмотреть, в чем там дело не успел он сделать несколько шагов, как прогремел взрыв. «Разведчика» швырнуло на землю. К счастью он остался жив, только стал заикаться. Внимательный читатель, наверное, для себя отметил, что все эти игры далеко небезобидны, если не сказать большего. Из нашей дворовой компании, а это где-то восемь – десять мальчишек, трое получили серьезные увечья, а многие легкие ранения. Не слишком ли высокая плата за весьма сомнительные развлечения?

Бить фашистов можно. С позиции сегодняшнего дня хотелось бы оценить боевой дух наших солдат и командиров. Приведу несколько случаев, которые сохранила память. Рядом с нашим домом было здание парикмахерской /ее подвал чуть не стал для нас братской могилой, но об этом позже/. В нем разместилась пулеметная рота. Мы, мальчишки, подружились с солдатами. Часто заходили к ним в гости, особенно, когда они чистили пулеметы «Максим», помогали им, чем могли. Все они были молодые, хорошо одетые, подтянутые ребята. Никаких пораженческих разговоров, полная уверенность в победе. Более того, /это была учебная рота/, их посылали повзводно на 2-3 недели на передовую получить боевое крещение. Там они сменяли для отдыха боевые подразделения. После возвращения боевой дух бойцов, по-моему, еще больше укреплялся, появлялась уверенность в том, что немцев бить можно.

Одно время по нашей улице три раза в день: утром, днем и вечером про¬ходило какое-то подразделение /наверное, рота/. Чеканя шаг, они всегда пели строевые песни. Особенно мне запомнился припев одной из песен: «Пропеллер громче песню пой, неся распластанные крылья, за вечный мир, в последний бой, летит стальная эскадрилья». Люди выходили на улицу специально посмотреть на этих ребят, послушать их песни. Это, конечно, вдохновляло. Иногда в клубе выступали армейские ансамбли, пели «Синий платочек», «Марш танкистов», «В далекий край товарищ улетает» и многие другие песни. Выходили после таких концертов с уверенностью в нашей Победе. Особенно вдохновлял фильм «Разгром немцев под Москвой». Его показывали по много раз прямо на улицах, используя вместо экрана побеленные стены домов. Несмотря на довольно сильные морозы, зрителей, и военных, и гражданских, было очень много, не говоря о нас, мальчишках. Аплодировали. Кричали «Ура»!

Было, к сожалению, и другое. Под холодным осенним дождем бесконечным потоком шли и шли на восток наши отступающие войска. Какие-то части выглядели лучше, какие-то хуже. Редко, но встречались и вовсе деморализованные группы бойцов. Однако, как я теперь понимаю, панического бегства не было. Да, отступали, да, бойцы и командиры выглядели не лучшим образом, но во всем этом движении чувствовался определенный порядок, дисциплина.

ПогребнойДовольно редкий для военного времени случай произошел, кажется, в ноябре 1941 года. Как-то вечером в дверь нашей квартиры кто-то постучал (мать была на работе в вечернюю смену). Я, естественно, долго не открывал. Война — возможно всякое. Оказалось, это был родной брат мамы. Он призывался из Полтавской области, но волею судеб их часть оказалась в нашем городе. Я помчался к матери на работу, несмотря на то, что уже наступил комендантский час, а пропуска у меня не было. До работы добрался удачно, а обратно шли уже по маминому пропуску. Встреча была очень трогательной, но короткой. Утром он ушел и вскоре, как потом оказалось, погиб в бою.

Жизнь под бомбами. Трагические для нас события начались в мае 1942 г., когда развернулось известное наступление немцев с целью захвата Сталинграда и выхода к Кавказской нефти. Наш город, начиная с осени 1941 г., постоянно укреплялся. По периметру строились мощные ДОТЫ (долговременные огневые точки), основные улицы были перегорожены толстыми, до 3-х метров сооружениями из камня. В кирпичный домах окна закладывались кирпичом, и устраивались бойницы. В конце концов, получился город-крепость. Немецкое командование, видимо, не желая штурмовать город, начало его ожесточенные бомбежки, которые с разной интенсивностью, но абсолютно регулярно длились до середины июня, когда немцы вошли в Ровеньки.

Бомбежки крайне неприятная вещь, если не сказать больше. Воздействовать на ситуацию ты не можешь, сидишь в укрытии или лежишь под стеной дома и гадаешь, пронесет или не пронесет. Мы, как и все жители города, как-то стихийно «прописались» в более или менее надежные под¬валы, расположенные по соседству, в которых и прятались с началом бомбежки. В первые дни налетов немецкой авиации по радио объявляли воздушную тревогу, потом, когда радиоузел был разбит, выли сирены, а под конец, когда наши войска, в основном, покинули город, мы ориентировались только на гул самолетов. Хорошо помню, как в один из налетов, мы что-то замешкались и не успели добежать до «нашего» подвала, просто упали под стеной какого-то дома. Все наше семейство осталось в живых, а в подвал попала бомба, и все, кто в нем был, погибли. Судьба.

Как-то после очередной бомбежки, которую мы пережидали в уже другом подвале, мы возвратились к сво¬ему дому, и перед нами открылось страшное зрелище: все окна и двери были выбиты ударной волной, штукатурка осыпалась и толстым слоем завалила все внутри дома, вся мебель оказалась сломанной. Так мы остались без крыши над головой. Спасибо маминым старым друзьям — они нас приютили: выдели¬ли нам комнату, где мы прожили почти полгода, вплоть до отъезда из Ровенек. После этой бомбежки мать отозвала меня в сторонку и сказала, что, хотя она человек неверующий, но в этой страшной обстановке, когда вокруг витает смерть, обращается к Богу с просьбой сохранить нам жизнь. Ты, сынок, тоже молись. И сказала, что именно я должен говорить. Я, конечно, при очередной бомбежке лепетал какие-то слова, обращенные к Богy и кто знает, может, он и спас нас от, казалось бы неминуемой гибели. Позже в обстановке смертельной опасности я неоднократно обращался к высшей силе, но и до сего времени не стал ортодоксально верующим человеком: крещение, посещение церкви, исполнение, обрядов. Считаю, что посредников между человеком и Богом быть не должно, ибо вера такое же таинство и сугубо интимное дело, как и любовь.

сеансВообще, война огромное испытание физических и духовных сил народа. Сталкиваясь с различного рода невзгодами и потрясениями, человек, естественно, ищет душевного успокоения, стремится дать разрядку, до предела натянутым, нервам. Широкое распространение получают спиритизм, черная магия, мистика. Рождаются и, с невероятной быстротой, распространяются самые нелепые слухи. Из рук в руки передаются письма с какими-то призывами, различными молитвами и воззваниями. Со всем этим мы столкнулись уже в первые месяцы войны. Хорошо помню, как моя мать со своими школьными коллегами собирались вместе и проводили спиритические сеансы. Заводилой была учительница русского языка Мария Малаховна. Нас, детей, рассаживали под стенкой. Комната затемнялась, круглый стол выдвигался на середину, на стол ставилось блюдце из старинного фарфора. Женщины, разместившись вокруг стола, ставили палец на блюдце, и Мария Малаховна трагическим тоном начинала взывать к духам, хорошо известных ей, писателей. По идее, дух должен быть явиться и поведать о том, что нас ждет. Я не помню, прилетал ли чей-то дух, но женщины расходились удовлетворенными и через какое-то время собирались снова. А что было делать? В то суровое время каждый рассчитывал только сам на себя. Широкое распространение получили письма в основном религиозного содержания. Обычно, от кого-то из знакомых мы получали письмо или с молитвами, или с предсказаниями. Это письмо нужно было переписать в нескольких экземплярах и распространить среди своих знакомых. Помню, за время войны я переписал не один десяток таких писем. О всякого рода слухах и вещих снах и говорить не приходится. Их было великое множество. Словом, люди инстинктивно, как могли, защищали и сохраняли свое душевное равновесие, таким образом, восполняя недостаток, а часто и полное отсутствие информации.

Не менее распространенным спутником войны являлись вши \педикулез\. Удивительно, так же как и в мирное время, моешься, меняешь белье, а вши тут как тут и сопровождают тебя всю войну. Как только война закончилась, через какое-то время исчезал и педикулез, и что самое интересное, без каких – либо видимых дополнительных усилий.

Между тем, бомбежки продолжались. Город горел. Пожарные и бойцы истребительного батальона /что-то наподобие гражданской обороны/ едва успевали гасить пожары и убирать трупы. Отступающие войска подожгли поднятый на гора уголь, и город оказался в огненном кольце. Особенно страшная картина была ночью, когда это кольцо огня было видно особенно отчетливо. Мы почти не покидали подвалов. Особенно трагической для нас стала, как потом оказалось, последняя, пожалуй, самая мощная, бомбежка. Услышав на рассвете гул самолетов, а спали мы прямо во дворе, добежать до своего подвала на противоположной стороне улицы мы не успевали. В небе уже раздавался свист бомб / более противного, леденящего душу воя, я не знаю/. И мы, несколько семей, заскочили в подвал парикмахерской, о которой я упоминал выше. В это же время к подвалу подъехала военная машина, которая могла стать мишенью для немецких самолетов, тогда кто-то из женщин крикнул бойцам, чтобы они отъехали от подвала, так как там были женщины и дети. В этот момент нас все-таки накрыла бомба. Перекрытие под¬вала рухнуло кого-то придавило, кто-то кричал от боли. Но, к счастью, все остались живы. Нас спасло то, что балки перекрытия бомба проломила посредине. Упав одним концом вниз, они образовали своеобразную нишу вдоль стены, под которой мы все сидели. Подоспевшие бойцы истребительного батальона откопали нас, увезли раненых. К сожалению, погибли оба бойца, находившиеся в автомобиле. Он горел рядом, так и не успев отъехать. Заскочи они в подвал, быть может, остались живы. Вечная им память. Это была последняя бомба последней бомбежки в Ровеньках. Однако в будущем нас ждали новые, еще более страшные испытания, но об этом в свое время.

Фашистская оккупация. Человек ко всему приспосабливается. Для нас начался новый период — жизнь на оккупированной немцами территории. После почти двух месяцев непрерывных бомбежек наступила долгожданная тишина. На улице ярко светило июньское солнце. Наши войска уже покинули город, и мы с тревогой ждали прихода немцев. Из радиопередач и газетных публикаций мы знали о зверствах, чинимых фашистами на оккупированных территориях, и, естественно, беспокоились о своей судьбе. Следует сказать, что мы предприняли попытку эвакуироваться в тыл.

С нехитрым скарбом мы прибыли на место сбора — какой-то дальний тупик, станции Ровеньки, где стояло около десятка теплушек – товарных вагонов, приспособленных для перевозки людей. Собралось там семей 100, продержав нас почти до обеда, организаторы, наконец, распределили народ по теплушкам с двухъярусными нарами внутри, пообещав в ближайшее время прицепить к какому-то поезду, идущему на Восток. Под палящими лучами июньского солнца теплушки раскалились почти до красна, и мы сидели на грязной насыпи в тени от вагонов. Вода метров за 800, на станции, кухня, оборудованная в одном из вагонов, еще не работала, правда хлеб и какие-то продукты по утрам привозили. И полная неизвестность.

эвакуацияНа следующее утро, после ночевки на голых нарах, наиболее практичные из беженцев стали потихоньку покидать «тупиковый» состав. Мы, просидев еще день на пыльной насыпи и переночевав на досках так же решили больше не испытывать судьбу, тем более, что наша 2-летняя Валя приболела, и вернулись домой. Кстати, подобным образом поступили многие. И оказалось, что сделали правильно. Как нам потом рассказали те, кто дождался паровоза (на третий или четвертый день), успели отъехать от Ровенек километров на десять. Немецкие танки перерезали железную дорогу на Ростов и открыли огонь по эшелону. Потом, видя, что в вагонах женщины и дети, огонь прекратили и приказали всем возвращаться по домам. К сожалению, несколько человек погибло. Среди них были и наши соседи по вагону.

Из выше изложенного напрашивается неприятный, но объективный вывод — миллионы советских людей были брошены государством на оккупированной врагом территории, предоставленными самим себе и вынужденных выживать, кто как может. Это в какой-то мере дает возможность понять, а в ряде случаев и оправдать поведение и поступки людей в это непростое время.

Еще лет 10-15 после окончания войны, при написании автобиографии и заполнении различных анкет, государство спрашивало: «Чем Вы занимались во время оккупации?» и ни разу не спросило: «Как Вы там выжили?»

Но вернемся к тихому июньскому дню.

немцыУтром на улице показались десятка два немецких солдат на велосипедах. Они проехали мимо, затем проследовало несколько автомашин. Мы с любопытством и тревогой наблюдали за ними из-за заборов, боясь выйти на улицу. На следующее утро в город вошли немецкие войска. Машины и повозки заполнили улицу. Все они, не останавливаясь и не обращая на нас внимания, шли, минуя город. Через некоторое время к нашему двору подошел немецкий солдат и на чисто русском языке сказал, чтобы мы смело выходили на улицу, нас никто трогать не будет. Войска гражданскими людьми не занимаются. Вот придут тыловики, установят власть, тогда и будут разбираться. Кто-то спросил, не русский ли он. Солдат как-то уклончиво ответил, что русский. Много позже я понял, что это был один из красноармейцев — перебежчиков на сторону немцев, некоторые их которых затем служили в немецких частях.

Действительно, войска не обращали внимания на население. Лишь расклеили везде листовки с предупреждениями типа: «За порчу немецкого имущества расстрел», «За передвижение по улицам после комендантского часа расстрел» и т.п. Через какое-то время, действительно, пришли тыловики, назначили бургомистра города, создали управу, полицию и начали разбираться. Кого-то арестовали, многих отправили в Германию на работу. Следует отметить, что управа все-же пыталась, наладить жизнь людей. Мать, правда, недолго, получала даже паек — по 120г. хлеба, по 10г. сахара и растительного масла в день. Получала она этот паек как учительница. Дело в том, что бургомистру (бургомистра немцы назначали из местных жителей) удалось открыть начальную школу — 1-4 классы (что интересно учились дети по советским учебникам), а для детей постарше — ремесленную школу (сапожную, столярную и швейную). Я пошел в сапожную. Однако вскоре все школы были закрыты, и я так и не стал сапожником, хотя несложный ремонт обуви делать научился.

Рискованное решение. Дело в том, что в это время развернулось оборонительное сражение за Сталинград. Уже в ноябре румынские и итальянские части начали покидать фронт. Резко ухудшилось, и без того тяжелое, положение в городе. Мать лишилась работы, а с ней и нашего скромного пайка. Запасы продуктов быстро таяли. Тогда я со своим товарищем по сапожной мастерской Иваном предприняли попытку пойти по окрестным селам с целью заработать продукты, ремонтируя людям обувь. Однако, наши сапожные умения были настолько несовершенными, что хозяева, посмотрев, как мы работаем, угощали нас чем могли, думаю, из жалости. Обувь же прятали. Походив 3-4 дня, мы почти ни с чем вернулись домой к огромной радости наших близких. Больше на заработки меня мать не пускала.

Наступила зима 1942 г. После разгрома немцев под Сталинградом положение в нашем городе продолжало ухудшаться. В наших домах вечно кто-то ночевал: то румыны, то итальянцы, то немцы. Из-за квартир для ночевки между ними постоянно вспыхивали стычки. Немцы не любила ни первых, ни вторых, считая, что они предатели. Те в свою очередь не жаловали немцев. Помню, после каждой ночевки румын или итальянцев я потихоньку выносил в лес, брошенные ими противогазы, каски, боеприпасы и т.п., а как-то даже карабин. Город начали бомбить теперь уже наши самолеты. Морозы крепчали. Есть становилось не¬чего. Фронт снова приближался. Тогда мать принимает очень смелое и рискованное решение — переехать на родину, в с.3гуровку Киевской области к своей матери Марии Савельевне. По слухам, там было не так голодно. Смелым и решительным это решение было потому, что при немцах пассажирские поезда не ходили, все станции почти беспрерывно бомбили, ехать можно было в лучшем случае в холодном товарном вагоне, а в основном в тамбурах и на открытых площадках. На окончательное решение повлияли два фактора. Первый: наша учительница немецкого языка коллега матери, работала переводчицей в городской управе и обещала сделать нам надежные документы. Второй, один наш сосед работал на железной дороге и тоже с семьей собирался переезжать в Полтавскую область к своим родным. Он обещал всяческую поддержку по линии железной дороги, т.к. имел соответствующие документы.

Итак, решение принято. Собирались мы недолго. Все наши вещи поместились в один мешок и пару сумок. Скарб погрузили на санки, сверху посадили 2-х годовалую сестру Валю и морозным, солнечным днем двинулись к станции.

Для того, чтобы понять наши последующие злоключения, следует сделать небольшое отступление. На немецко-советском фронте в эти дни происходили следующие события. В январе-феврале 1943г. началось большое наступление наших войск, в результате которого были освобождены Ростов и Харьков, наши войска стремительно продвигались к Запорожью и Днепропетровску, но были остановлены на линии Красноармейск /запомним этот город/ — Красноград. Одновременно немцы сами готовили мощное наступление, задачей которого было взятие реванша за поражение под Сталинградом и на Северном Кавказе и, тем самым, добиться былого преимущества. Как пишет в своих мемуарах Маршал А.М. Василевский, наше руководство ошибочно приняло переброску немецких танковых и моторизованных войск за их отступление и не приняло ответных мер. А тем временем немцы готовили два мощных удара: один из района Красноармейска, другой из района Краснограда с задачей окружить наши войска, захватить Харьков, Белгород, Курск и Орел и деблокировать свои войска на Северном Кавказе. Знай мы обо всем этом, конечно, не решились бы на этот злополучный переезд.

В день отъезда произошли два события, о которых хотелось бы упомянуть. За несколько дней до этого, на улице, где мы жили, расположилась танковая часть. Огромные танки стояли прямо около домов. Один из экипажей жил в нашем доме. Как я теперь пони¬маю, это были части танковой дивизии СС «Мертвая голова». Танкисты, которые поселились в нашем доме, держались нейтрально, как бы не замечая нас. В день нашего отъезда неожиданно появились наши самолеты. Один из них сделал небольшое пике и сбросил бомбу, видимо заметив танки. Немцев как ветром сдуло. Мы тоже бросились на землю. К счастью для нас, бомба разорвалась где-то в огородах. Пока мы приходили в себя, немцы ушли в дом, оставив на броне танка буханку белого хлеба. Немного подождав, я взял эту буханку. Не знаю, забыли они ее или оставили для нас. Во всяком случае, этот хлеб нам очень пригодился.

На станции нас уже ждал попутчик со своей семьей. Разместились мы в теплом служебном вагоне и без особых приключений доехали до большой узловой станции Дебальцево, где по плану должны были пересесть на какой-либо состав, идущий до Днепропетровска. Haш попутчик, с помощью своих друзей, довольно быстро отыскал нужный товарный состав, и мы двинулись вдоль вагонов в поисках подходящего тамбура. Наконец, тамбур был найден. Железнодорожник погрузил в него свои вещи, подсадил жену и детей и собрался помочь нам. В это время поезд тронулся. Haш попутчик на ходу вскочил на подножку, а мы остались одни на заснеженных путях. Вечерело. Мороз усиливался. Вокруг ни души. С трудом перетаскивая тяжелые санки через рельсы, мы подошли к частным домикам, стоявшим вдоль путей. В одном из них мы устроились на ночь. Приветливая хозяйка дома накормила нас ужином. Когда же мы рассказали ей свою историю, она показала нам листовку, в которой наше командование предупреждало население о том, что с завтрашнего дня наши самолеты начнут бомбить железнодорожный узел. Сама хозяйка утром собиралась уйти в город к своим знакомым, а нам посоветовала дойти пешком до станции Хацапетовка, в 10-12км. от Дебальцево. Там, по ее словам, жил ее брат с женой. Они оба работали на железной дороге и могли бы нам как-то помочь. Она дала нам их адрес, написала им записку, и мы двинулись в путь.

По городу шли нормально, а за городом обстановка резко ухудшилась. Мела сильная поземка, дорога представляла собой две глубокие колеи, по одной из которых мы тащили свои санки с вещами и Валей наверху. К концу пути окончательно выбились из сил. В это время нас догнал немецкий вездеход. Вытащить санки из колеи мы уже были не в состоянии. Поэтому обреченно стояли, ожидая своей участи. Вездеход остановился. Из него выскочили два солдата, подняли санки вместе с Валей, отшвырнули, их на обочину и поехал дальше. Наконец, теряя последние силы, мы добрались к указанному в записке месту. Мать пошла в дом, а я упал прямо на снег и даже не помню, как меня внесли в помещение. Интересно. Дом находился на окраине поселка, и зразу за его огородом начиналось огромное немецкое кладбище. Сколько видел глаз, стояли деревянные кресты, на каждом из которых были списки захороненных под ними немецких солдат и офицеров. Нужна ли была им эта война?

Несколько дней мы отсыпались у этих гостеприимных людей. Поскольку в Хацапетовке поезда не останавливались, хозяин, на попутной рабочей дрезине, отправил нас в Горловку и там, каким-то образом, устроил на поезд, едущий в Днепропетровск. Сердечное спасибо этим добрым людям. Ехали мы на открытой платформе с немецкими танками, укрытыми брезентом. Под брезент нас часовой не пустил, и мы сидели на пронизывающем ветру в десятиградусный мороз. Поезд шел без остановок. И только в Красноармейске сделал остановку для смены паровоза. Наступала ночь. Мы поняли, что если поедем дальше, то замерзнем. Помню, у меня даже зубы окоченели. Пришлось сойти с поезда и искать ночлег. Недалеко от вокзала нас пустили переночевать. Мы и предположить не могли, что в этой коммунальной квартире нам придется прожить почти месяц.

В зоне уличных боев. Рано утром нас разбудил грохот артиллерийской канонады, автоматные очереди, выстрелы танковых орудий. По улицам бежали немцы кто в чем. Через несколько минут появились наши танки с десантом на броне. Это претворялось в жизнь январско-февральское наступление наших войск на южном фронте. Совершив в течение ночи почти 80-ти км. рывок, наши танки, совершенно неожиданно для немцев, вошли в Красноармейск, нанеся противнику огромные потери. Радости не было предела. Мы постоянно находились среди наших бойцов, расспрашивали о жизни в стране, об успехах наших войск. Наши сердца наполнялись гордостью за то, что в войсках появилось большое количество танков автоматов ППШ, противотанковых ружей. Солдаты были хорошо одеты. Впервые мы увидели погоны и гвардейские значки. Как уже отмечалось, немцы готовились к наступлению и сосредоточили в этом районе значительные силы. Натолкнувшись на них, наши войска закрепились в Красноармейске и удерживали там оборону почти две недели.

Все эти дни мы рыскали по разбитым немецким складам в поисках продуктов и одежды. Дом был буквально завален мешками с мукой, сахарам и крупами, ящиками с консервами, шоколадом, различными концентратами. Помню, бойцы привезли машину посылок, присланных для немцев из Германии. В них, кроме всего прочего, было много теплых вещей: шерстяных носков, шарфов, варежек. Все это нам очень пригодилось. На железнодорожной станции было разбито несколько вагонов с итальянским обмундированием и мы неплохо приоделись. Помню на одном из складов, куда мы пришли, уже ничего не было, однако весь пол был завален какими-то красиво упакованными кубиками горько-солеными на вкус /поэтому никто их не брал./ По углам высились целые холмы сушенной свеклы и картофеля /продукты для нас тоже незнакомые/. Мы с матерью уже собирались уходить, когда какой-то пожилой мужчина сказал нам, что в упаковках находятся бульонные кубики и объяснил как ими пользоваться. Просветил он нас и относительно сушеных овощей. Словом, мы набрали два вещевых мешка этих продуктов и, как, оказалось, сделали очень правильно. Когда немцы снова вернулись в город, все продукты были конфискованы, а на наши мешки никто не позарился, и мы, до самого приезда на место, имели легкое, по весу и удобное в приготовлении питание.

Однако такая «шикарная» жизнь вскоре, окончилась. Немцы начали подготовку к наступлению, а это опять бомбежки, артобстрелы, а для нас снова жизнь в подвале. Немецкая авиация буквально висела в воздухе. Пикирующие бомбардировщики и истребители гонялись за каждой машиной, танком, а иногда и за отдельными людьми. Помню, как я и еще двое подростков из соседнего дома пошли разжиться продуктами на какой-то разрушенный предыдущей бомбардировкой продовольственный склад. Он находился на другой стороне большого пустыря. Мы уже прошли его большую часть, как вдруг появился «мессершмитт» (немецкий истребитель) и начал обстреливать нас из Мессер5пулемета. Мы, что было сил, рванулись к складу. К сожалению, добежали не все. Один из подростков был убит. Пулеметная очередь, предназначавшаяся всем нам, прошелестела буквально у меня над головой, наповал убив одного из моих товарищей. В очередной раз неминуемая, казалось бы, смерть прошла мимо. После 2-3-х дневной бомбо-артиллерийской обработки города, пошла в атаку немецкая мотопехота. Наши бойцы стойко сопротивлялись, но силы были не равны, и квартал за кварталом переходил к врагу. Тогда же я собственными глазами увидел, как стреляет наша «Катюша»(реактивный миномет БМ-13). Мы стояли около дома, когда напротив, прямо на улице появилось четыре странные машины с рельсами вместо кузова. Я и раньше слышал от бойцов об этом грозном оружии, но живьем увидел его впервые. Расчеты быстро привели машины в боевое положение и приказали нам спрятаться в подвал. Я, конечно, не выдержал и все же высунул голову. Вдруг раздался сильный грохот, все заволокло дымом и снежной пылью, в которой, как молнии, мелькали огненные шлейфы, уходящих в небо ракет. Меня, как пушинку, сдуло в подвал. Это был полный, одновременный залп батареи «Катюш» — в одно мгновение в сторону противника унеслось 64 мощных реактивных снаряда. Тут же боевые машины уехали, а бойцы успели нам крикнуть, чтобы мы не выходили из подвала, т.к. через несколько минут это место будут бомбить немецкие самолеты. И точно. Минут через 20-30 звено «Юнкерсов» (немецкие пикирующие бомбардировщики) уже начало сбрасывать бомбы, но «Катюши» давно уехали, а наш подвал, с честью, выдержал очередную бомбежку. Мне кажется, что уличный бой — один из самых тяжелых, опасных и страшных видов боя. Локтевой связи нет, понять где свои, где чужие очень сложно, солдаты, возбужденные боем, действуют более жестоко и, практически, не обращают внимания на мирных жителей. Все мужчины, даже без оружия, в гражданской одежде и с документами воспринимаются как солдаты противника. Приведу лишь несколько наиболее запомнившихся эпизодов, свидетелем и участником которых пришлось мне быть. В нашем доме подвал находился во дворе. Прямо с улицы вниз вело с десяток ступенек к двери в подвал. В нем находилось примерно человек 20 из 7-8 семей. Естественно, время от времени нужда заставляла выходить наверх.

ПТ ружьеВ один их таких выходов я увидел, как за кучей битого кирпича лежал солдат-бронебойщик и время от времени куда-то стрелял. Я знал его, так как он жил у кого-то в нашем дворе и много возился с нами, мальчишками: знакомил нас с устройством ПТ ружья и даже давал пострелять из трофейного «парабеллума» (пистолет — личное оружие офицеров немецкой армии). Увидев меня, он крикнул, чтобы я принес из сарая сумку с патронами. Пригибаясь, я бросился к сараю. На его пороге лежал мертвый солдат. Это был его второй номер, который тоже был мне знаком. Схватив, сумку я бросился обратно. Кругом свистели пули. Плюхнувшись рядом с бронебойщиком, я судорожно стал открывать сумку с патронами. В это время совсем рядом разорвалась мина. Солдату буквально снесло голову осколком, а я, трясясь от страха, кубарем влетел в подвал, так и не решив своих проблем.

В другой раз мы с двумя женщинами отправились в дом за едой. Возвращаясь, увидели, что у входа в подвал стоит несколько немцев. Один из них бросил гранату под дверь. Взрывной волной ее сорвало с петель, и oн уже готовил вторую, чтобы бросить ее непосредственно в подвал. Одна из женщин буквально повисла у него на руке с криком: «Там женщины и дети». Гранату он не бросил, но приказал всем выйти из подвала. Среди вышедших было двое мужчин уже в возрасте. Они показывали немцам какие-то документы, пытались объяснить, что работали у них на железной дороге, но все напрасно. Их отвели за ближайший сарай и там расстреляли. Бросалось в глаза, что немецкие солдаты очень изменились. Если в Ровеньках они, практически, не обращали внимания на население, то сейчас в массовом порядке занимались мародерством (все наши продукты были растащены за 3-4 дня), насиловали женщин, расстреливали мужчин. К вечеру наши, видимо, перегруппировались и вновь заняли вокзал и привокзальную площадь. Группа бойцов расположилась у нас в доме погреться и перекусить. Вдруг под окнами раздалась немецкая речь и автоматные очереди. Наши ребята быстренько вышли через черный ход. Зашли немцы и тоже расположились на кухне. Минут через 30 к дому подъехал наш танк — теперь уже немцы бросились к черному ходу. Мы, конечно, сидели по углам ни живые, ни мертвые и молили бога, чтобы не началась стрельба в доме. К счастью, все обошлось.

Примерно неделю с переменным успехом шли уличные бои. В первых числах марта немцы, имеющие подавляющее превосходство, все же овладели городом. Мы снова оказались на оккупированной территории. Немецкие власти сгоняли все население на разборку завалов на улицах и уборку трупов, которые вперемежку и наши, и немецкие лежали на улицах и во дворах. Нам, мальчишкам, и более слабым женщинам поручали раздевать мертвых солдат и сортировать одежду. Хорошо, что стояли морозы. Трупы складывали в ямы и засыпали землей — всех вместе: и наших, и немцев. Никто, конечно, не интересовался ни фамилией, ни национальностью. Сколько таких интернациональных безымянных могил разбросано на земле, охваченной войной, никто не знает. Вечная им память. Ведь войны развязывают не те, кто непосредственно воюет, а политики. Очень жаль, что люди до сих пор не научились решать свои проблемы мирным путем.

И еще одно небольшое отступление. Сo времени боевых действий в Афганистане широкое распространение получил термин афганский синдром, затем чеченский синдром, чернобыльский синдром и т.д. Молоденькие журналисты расписывают, как это опасно, как это разрушает психику человека, делает его неспособным ни к чему. Я задаюсь вопросом: а какой синдром был у 12 миллионов солдат Красной Армии, воевавшей 4 года с одной из самых сильных армий в мире и победившей ее? А как быть с синдромом миллионов и миллионов людей, которые были рядом с войной? Ведь бывали случаи, когда на фронте только за один день потери были в несколько раз больше, чем потери наших войск в Афганистане за все 13 лет. И эти люди, победоносно завершив войну, не обращая внимания на все эти «синдромы», подняли страну из руин. По-моему, не нужно унижать наших мужчин, считая, что после одного-двух боев они уже психически сломлены и ни на что другое не способны, как только ходить по врачам и лечить свой синдром. Кстати, мне, кроме всего прочего, довелось побывать и в, Афганистане, и в Чернобыле, и на юге Африки, так что мои соображения не голословны. Но продолжим наше повествование.

И снова в путь. Примерно через неделю начала работать городская управа. Мать пошла туда, чтобы получить какие-либо документы и продолжить наше путешествие. К счастью, набралось несколько семей, которые ехали в разные места Украины, но все в одном направлении, на Киев. Бургомистр, видимо, проникся нашим бедственным положением и каким-то образом выделил нам товарный вагон-теплушку, конечным пунктом движения которой была станция Яготин (недалеко от Киева), от которой мы уже должны добираться до села Згуровки, где жили наши родственники. Радости не было предела. Закончив все формальности, мы, наконец, двинулись в путь. Если не считать сильных бомбежек в Синельниково и Днепропетровске, оставшуюся часть пути мы проделали сравнительно быстро и, главное, без особых приключений. Поражало то, что после разбитых вокзалов и городов Донбасса перед нами проплывали чистенькие безлюдные и совершенно целые станции и пристанционные постройки. Видимо, война их пощадила.

ТеплушкаСильно досаждали спуски с формирующих железнодорожных горок. На всех узловых станциях наш товарный вагон отцепляли от одного поезда и цепляли к другому. Вагон спускали с горки, а стрелочник в ее конце направлял вагон к нужному составу. Скорость спуска была довольно большой, и наш вагон с грохотом врезался в последний вагон стоявшего на путях состава. Мы и вещи летали по вагону, как в невесомости. Не обходилось без синяков и шишек, особенно первые спуски. Потом стали привязывать вещи и себя к нарам, но вот с печкой была беда — она никак не хотела держаться. Приходилось ее гасить и уже холодную закреплять. Мерзли, конечно, но зато безопасно. Яготин встретил нас уже довольно теплым апрельским солнцем. Добираться до Згуровки, а это 35 км. было не на чем, и мы решили переночевать в Яготине. Пустила нас к себе какая-то женщина. Пригласила обедать. О боже! На столе стоял чугунок еще дымящейся картошки, в мисках соленые огурцы, помидоры и капуста, и самое невероятное, на тарелке буквально свети¬лось сало. После сушеной свеклы и бульонных кубиков это был поистине царский обед. Спасибо этой доброй женщине, которая приютила и пригрела нас, совершенно незнакомых ей людей.

А жить нужно. На следующий день мы с оказией добрались наконец-то до Згуровки. Встретили нас приветливо. Жили мы все вместе: моя бабушка Мария Савельевна, невестка Нина — жена Александра /брата мамы/ с дочерьми Зиной и Галей и мы – мама, Валя и я. В хате было тесновато, но после пережитого мы на такие мелочи не обращали внимания. Вся жизнь в основном сводилась к борьбе за выживание. Жили мы довольно сносно. Мать устроилась на молокозавод, где с работниками расплачивались частично украинскими оккупационными марками, частично снятым молоком /обезжиренным/, сейчас та¬кое молоко идет на корм скоту.

Обрабатывали большой огород, на котором выращивали все необходимое для жизни: картофель, кукурузу, тыкву, овощи, просо и т.п., Земли было более гектара, а вся обработка, начиная со вскапывания земли и кончая уборкой, происходила вручную. Каторжный труд с 5-ти утра и до захода солнца. Купили кабанчика и кур, выменяли за 10кг. соли телочку \так помогла нам та соль, которую мы «приобрели» шастая по складам, будучи в Красноармейске\.

Телка по кличке «Кукла» доставляла нам массу хлопот своей вредностью и агрессивностью. В конце концов, она стала коровой, и мы были с настоящим молоком. Зарабатывал и я. Дело в том, что стадо коров в селе было довольно большим. пастуха не было, поэтому мы пасли его по очереди. Многие женщины не имели возможности уходить на целый день со стадом в поле и нанимали нас, мальчишек.Пастух Была и такса установлена: сумка с продуктами на весь день и 6 литров молока или кусок сала. Очень было интерес¬но, что положит в сумку та или иная хозяйка. Был и еще один источник заработка. Дело в том, что во время войны в селе практически не оставалось мужчин, кроме пожилых людей и под¬ростков, поэтому одинокие женщины приглашали нас для выполнения сугубо мужских работ. Мы вскапывали огороды, пилили дрова, чинили постройки и заборы и т.п. В большинстве случаев оплата осуществлялась натурой. Хозяйка накрывала стол с обязательной бутылкой самогона. Мы, чтобы не ударить в грязь лицом, как настоящие мужики, выпивали по стакану, другому этой отравы. Неокрепший организм не мог долго сопротивляться воздействию некачественно¬го алкоголя, и ребята мало-помалу спивались. Следует сказать, что из нашей уличной компании спились почти все. Меня спасло от этой участи то, что и от курения — выработка иммунитета. При первом же застолье я лихо выпил стакан крепкого, противно пахнущего самогона — мне стало плохо, говорят, еле откачали, и с тех пор я на самогон смотреть не мог. В лучшем случае позволял себе небольшую рюмку, да и то при хорошей закуске. Кстати, и в будущем это помогло мне наладить самоконтроль — я никогда не пил лишнего: после любого застолья я пребывал в таком состоянии, что со стороны нельзя было определить, выпил я или нет. Как только я чувствовал, что выхожу из этого состояния, тут же отставлял рюмку, и никакие тосты и уговоры не могли заставить меня, ее выпить.

Основу нашей экономической жизни составляло натуральное хозяйство. Пусть мой сегодняшний читатель представит себе, что все магазины города вдруг исчезли: нет мыла и зубной пасты, нет хлеба и масла, нет мясных продуктов, макарон и круп, нет соли и спичек, нет сахара и чая, нет бумаги, ручек и карандашей, нет обуви и одежды. Вообще нет ничего. А выживать нужно. Тут и приходит на выручку натуральное хозяйство. КресалоКак известно, первоисточником жизни является огонь. С его сохранением было немало хлопот. Самый простой, но и самый ненадежный способ сохранения огня состоял в следующем. После топки печи оставшиеся угли помещались в старую кастрюлю и засыпались сверху пеплом. В таком виде тлеющие угли могли сохраняться почти сутки. Когда возникала нужда в огне, тлеющий уголек извлекался из кастрюли, обкладывался соломой и раздувался. Часто угольки не доживали до утра, особенно в долгие зимние ночи, и приходилось бежать за огнем к соседям. Более надежным местом хранения огня являлась лампадка, висящая перед иконами. Она обычно горела круглые сутки. Довольно широко применялось кресало \огниво\, особенно вне дома. Кресало состояло из трех частей: кусочка твердого камня, стальной полоски и фитиля, помещенного в трубочку. При ударе сталью о камень высекались искры, которые, попадая на фитиль, поджигали его. Кстати, фронтовики тоже широко использовали этот способ добывания огня.

Больше всего забот доставляло обеспечение семьи хлебом. Сначала надо было раздобыть зерно /пшеницу, рожь, ячмень или кукурузу/. Делалось это разными способами: что-то сеяли на огороде, в основ¬ном кукурузу, иногда рожь, всю осень ходили собирать колоски, оставшиеся после уборки урожая, немного зерна давала управа. Главой управы работал человек, связанный с партизанами, и ему удалось организовать выдачу зерна наиболее нуждающимся семьям. Что-то зарабатывали, убирая урожай для немцев. ЖорнаПотом мололи зерно на муку на самодельных ручных мельницах /жорнах/. Что¬бы перемолоть 4-5кг. зерна на муку, нужно было крутить колеса мельницы часа 2-3. Тяжелое, отупляющее занятие. Затем бабушка делала тес¬то из смеси пшеничной, ржаной и кукурузной муки, а я тем временем добывал дрова для русской печи. Дров нужно было много /3-4 вязанки/. Иначе хлеб не пропекался. Спасал лес, рядом с которым мы жили. Я из ремня сделал приспособление, с помощью которого залезал на деревья и ломал там сухие ветки. Весь ободранный, я за день набирал нужное количество дров. Пока тесто подходило, бабушка растапливала печь, и я с болью в сердце наблюдал, как добытые мною с огромным трудом дрова превращаются в дым. Затем тесто нужно было хорошо вымесить. Месили его по очереди всей семьей. Тем временем печь нагревалась. В нее с помощью специальной деревянной лопаты помещались будущие буханки хлеба. Печь закрывалась, и через час – полтора мы уже лакомились свежим, еще горячим хлебом, макая его в подсоленное подсолнечное масло. Одной выпечки хватало дней на десять, а затем все повторялось.

Кстати, о русской печи. По – моему, это одно из величайших изобретений человечества. В холодном климате нашей страны вся жизнь, особенно зимой, сосредотачивалась вокруг этого сооружения. В ней пекли и жарили, готовили пищу себе и пойло скотине, грели воду для бани. На теплой лежанке приятно было сидеть зимой после работы по двору, а лучшего места для спанья, чем на печи, и придумать невозможно. На той же печи сушили семечки, просо, кукурузу, а под печью хранили всякую домашнюю утварь. Многочисленные печурки и выступы выполняли роль шкафчиков и полок, а белые стены служили своеобразным холстом, на котором местные художницы рисовали фантастические цветы. Слава тебе, русско-украинская печь!

Немало хлопот доставляло изготовление растительного масла. Семечки из высушенных подсолнухов выбивались специальной палкой и еще раз хорошо просушивались.маслобойня Затем мы с матерью отправлялись на маслобойку, (их было 3 – 4 на все село) и по специальной технологии, начиная от очистки семечек от шелухи и кончая ручным прессом, самостоятельно изготавливали масло, не забывая отдать пол-литра продукта за амортизацию оборудования.русская печ

А чего стоило заготовить сено для коровы на зиму! Сначала нужно было застолбить в поле участок травостоя, охранять его, а затем в июне скосить траву. Коса была размером выше моего роста. Приходилось ее как-то под себя переделывать и в течение недели косить сено. Работа эта очень тяжелая, и я буквально выбивался из сил. А что мы делали с кукурузой после ее уборки? Освобождали початки от листьев, расстилали их на чердаке для просушки, а затем длинными, зимними вечерами вручную лущили зерна. Пальцы на руках покрывались мозолями, а иногда даже лопалась кожа, появлялись глубокие кровоточащие трещины. А ведь нужно было еще эти зерна помолоть в жорнах. Основой натурального хозяйства являлся огород, который собственно кормил нас.

Если сопоставить наше положение и, например, положение людей в блокадном Ленинграде, то оно было практически одинаковым: ни мы, ни они не получали извне ни продуктов, ни промышленных товаров. И их, и нас бомбили и обстреливали. Более того, в отличие от них мы находились на оккупированной территории. Однако в Ленинграде умирали от голода, в то время как у нас голода фактически не было. А все дело, на мой взгляд, в том, что в сельской местности каждая семья имела свой большой огород-кормилец. Огород являлся не только источником продуктов, но и позволял держать корову, свиней, птицу и т.п. Обычно поздней осенью кололи кабанчика. Это был настоящий праздник. Пеклись и жарились домашние колбасы, шкварки, сальтисоны и еще бог знает что. Украинский борщ со свежей свининой был бесподобен, а свинные ребрышки на второе вообще не поддаются описанию. Жальсено, что этот праздник продолжался недолго. В дальнейшем обходились солониной и салом, которые могли храниться более длительное время. Хорошим подспорьем были куры – это свежие яички и куриное мясо. Любители курева выращивали табак и делали из него махорку, которую из-за невероятной крепости курить было практически невозможно.

станокВремя от времени часть огорода засевали коноплей, из стеблей которой по специальной технологии изготавливали кудель. Из кудели на прялках крутили нитки, а из них на ручных ткацких станках ткали полотно. Использовать коноплю в качестве наркотика и в голову никому не приходило. С обувью тоже выходили из положения. Обзаведясь нехитрым инструментом, латали то, что еще сохранилось с довоенных времен. Летом ходили босиком, а в холодное время года основным видом обуви были самодельные калоши \чуни\, склеенные из старых автомобильных шин. Еще можно упомянуть о домашнем изготовлении мыла. Помню, что где-то на заброшенных складах мы долбили каустическую соду, затем добавляли туда яичный белок и еще что-то. Все это варилось и разливалось в формы. После остывания получалось что-то, отдаленно напоминающее мыло, которое мылилось очень слабо, но грязь смывало. Одним словом, предела народной смекалке не было, и мы, благодаря ей и нечеловеческому труду, как-то выживали.

Всякое бывало. Молодость есть молодость. Несмотря на тяжелую работу, находилось время и для отдыха, каких-то развлечений. Помню, я довольно близко сдружил¬ся с сыном старосты Адиком. Они жили напротив нас в лесу в домике лесничего /его отец до прихода немцев был лесничим/. Жили они, конечно, не в пример нам, хорошо, и я частенько у них обедал. Но главное, у них была лодка, и мы иногда целыми днями плавали по пруду и его заросшим камышом протокам. С этой семьей у меня связано одно печальное воспоминание. Как-то рано утром, еще только начало рассветать, к нам в окно постучали. Оказалось, что это партизаны.

Три или четыре человека зашли в хату и сказа¬ли, что они получили задание убить старосту, и поскольку из нашего окна хорошо был виден дом лесничего, стали ожидать, когда его жена откроет дверь и пойдет в сарай доить корову. Действительно, через какое-то время дверь дома открылась, и Рена, жена старосты, с ведром в руке пошла в сарай. Партизаны бегом пересекли улицу и вошли в дом. Пока они были в доме, из окна выпрыгнул старший сын старосты Костик /парень лет 20-ти, без одной руки/, побежал в сарай, выкатил мотоцикл и уехал, как потом оказалось, на сахарный завод, в котором размещался немецко-полицейский гарнизон. Это километра два от села, за лесом. Партизаны, постреляв ему вслед, оставили одного из своих товарищей около дома,а сами на подводе тоже отправились на завод, т.к. главный налет был именно на немецкий гарнизон. От¬туда уже была слышна стрельба. Костик, приехав на завод и увидев там партизан, повернул обратно и помчался домой. Находившийся там партизан вышел на дорогу, пытаясь остановить мотоцикл. Но не сумел, и его ударило передним колесом в живот. Оба упали. Но Костик, видимо, не сильно ушибся при падении. Он быстро вскочил и дважды выстрелил в еще лежавшего партизана, а затем скрылся в лесу. Все это происходило на наших глазах. Но что мы могли сделать? Вскоре приехали партизаны и забрали тело своего товарища. Это была единственная их потеря. Партизаны же уничтожили 12 немцев и 8 полицаев.

На следующий день их хоронили и на похороны согнали все село. Солдаты немецко-полицейской роты, прибывшей на помощь, видимо, собираясь дать салют, стали снимать с плеч автоматы и винтовки. Люди подумали, что их собираются расстреливать, и толпа бросилась врассыпную. Я опомнился только дома. Кстати, староста, грузный, толстый мужчина, остался жив, хотя ему выпустили в живот пять пуль. Костик сначала скрывался в лесу, а затем уехал куда-то, боясь мести. Рена- жена старосты, спасая своего мужа, получила пулю в ногу, Адика не тронули. На следующий день они переехали на завод под охрану немцев. По — человечески жаль эту добрую женщину и моего товарища Адика, и погибшего партизана, но война — жестокая вещь. От нее страдают виновные и невиновные. Но вернемся от этих печальных событий, которые некстати всплыли в памяти, к рассказу о духовной жизни.

В доме у бабушки оказалось три книги: «Кобзарь»»Т.Г.Шевченко, сборник украинских пьес Карпенко-Карого и книга «Очень хорошо» \автора не помню\. В дождливые дни, когда работать во дворе нельзя, или по вечерам я читал и перечитывал эти книги и знал их почти наизусть.

артистыКак-то в Згуровку занесло бродячую труппу артистов. В заводском клубе /там был какой-то склад, но его на время освободили/ они в течение нескольких вечеров ставили украинские народные пьесы. Мы с мамой тоже пошли. Билеты стоили не очень дорого. К моей радости, их репертуар составляли пьесы Карпенко-Карого, которые я так хорошо знал. Ставили они «Наймичку», «Бесталанную», «Мартын Боруля», «Пока солнце взойдет — роса глаза выест». После почти трех лет войны я, пожалуй, впервые почувствовал себя человеком и буквально впитывал в себя все то, что происходило на сцене. Это был настоящий праздник души. Спасибо этим безымянным артистам, которые в тяжелые дни немецкой оккупации как-то старались скрасить царившую вокруг беспросветность.

Довольно часто мы, ребята и девчата, собирались в каком-нибудь дворе, а зимой у кого-то в хате на так называемые «досвитки». Играли в различные игры, пели песни, рассказывали страшные истории. Не обходилось и без наивных поцелуев ( при игре в бутылку). К сожалению, ребята иногда собирались за стаканом самогона. Освобождение.

Между тем, война шла своим чередом. Победой нашего оружия закончилась битва на Орловско-Курской дуге. Наши войска начали широкое наступление по освобождению Украины. В тихие летние ночи мы уже отчетливо слышали орудийную канонаду. Признаки отступления немцев появились и на улицах. Haш дом стоял на «кресте» — перекрестке 3-х главных улиц села. Улицы соответственно назывались Чмыхаловка, Вытягайловка и Голодовка. После войны их, к сожалению, переименовали в улицы Ленина, К.Маркса и Олега Кошевого. Кстати, в Ровеньках улицу Подлесную тоже переименовали в К.Маркса, а Шахтерскую в Ленина \на этих улицах мы в разное время жили\. Интересно, о чем думали советские чиновники, когда давали команду во всех городах и селах страны основные улицы называть одинаково. Скорее всего, ни о чем. И правильно, на мой взгляд, делают современные руководители, которые возвращают улицам их прежние названия. Так как они отражают историю города или села, традиции и культуру народа.

Но вернемся к згуровским событиям. По Вытягайловке проходило шocce на Киев. Сначала на шоссе появились отдельные группы повозок с немецкими пособниками и их семьями, потом повозки пошли сплошным потоком, а примерно через неделю-другую пошли на Запад и отступающие немецкие войска. отступлениеДень и ночь сплошной поток людей, повозок, машин, танков в густой пыли и со страшным гулом шел и шел мимо нашего дома. Как только колонна останавливалась, солдаты бросались по дворам в поисках съестного /видно, немецкую армию уже кормили не так, как прежде\. Отлавливали кур, искали яйца и сало, стали забирать свиней. Удивительное де¬ло: улицы и переулки, более или менее удаленные от магистрали, оставались нетронутыми. Колонны останавливались ненадолго — далеко не уйдешь. После того как у нас переловили всех кур и забрали свинью, мы решили спасти хотя бы корову. Договорились со знакомой, жившей на одной из дальних улиц, и я с «Куклой» переехал туда жить. В начале и в конце улицы выставляли сигнальщиков, обычно девчонок. Как только появлялись немцы /иногда небольшие группы проникали вглубь села/, сигнальщики подавали условный знак, и мы загоняли коров в лесопосадки и сады. Так удалось спасти корову.

Во время немецкого отступления произошел случай, едва не стоивший мне жизни. Приближался сентябрь, и мы вот-вот должны были копать картофель. На зимнее хранение его помещали в глубокие ямы, обложенные соломой. Сверху засыпали землей, а весной откапывали и пускали в дело. Как-то я готовил такую яму в глубине двора, за зарослями смородины. Яма была уже готова, и я выстилал ее соломой. гранатаМеня сверху и сбоку не было видно. В это время очередной немец бегал по двору в поисках съестного. Услыхав ка¬кую-то возню в яме, то ли со страху, то ли у него уже имелся печальный опыт, он, не долго думая, швырнул в яму гранату, а сам побежал к колонне, которая уже трогалась в путь. Граната больно ударила меня по спине и упала в солому. Я оцепенел. Быстро /да и медленно тоже/ из ямы выскочить было невозможно: большая глубина /обычно мать подавала мне руку/, и мне ничего не оставалось делать, как ожидать своего конца. Но случилось чудо — граната не взорвалась. Как я потом разобрался, случилось вот что. У немецкой гранаты с деревянной ручкой отвинчивается колпачок, из-под которого выпадает что-то вроде пуговички на шнурке. Чтобы граната взорвалась, нужно дернуть за эту пуговицу и оборвать шнур. То ли шнур оказался гнилым, то ли еще что, но пуговка оторвалась от шнурка, и граната не взорвалась. Это меня и спасло. Пуговку я потом нашел около ворот. Судьба!

Освобождение. Между тем поток отступающих немцев становился все меньше и, наконец, совсем прекратился. В село вошло подразделение «поджигателей». Они разъезжали по селу и из огнеметов поджигали административные и производственные постройки. К нашему счастью, дома жителей не трогали, но обыскивали каждый дом и забирали всех мужчин призывного возраста, грузили их на машины и куда-то увозили. Наконец, последние немцы покинули Згуровку, и буквально через несколько часов в село вошли наши солдаты. Это были две или три повозки с бойцами штрафного батальона. Веселые, хорошо одетые и вооруженные ребята. Нашей радости не было предела. Тут же у нас во дворе усилиями жителей всей улицы накрыли огромный стол. Вместе с бойцами отметили освобождение, с удовольствием слушали песни о войне: «Землянку», «Синий платочек», «Махорку» и др. Пели и украинские песни. У всех было приподнятое настроение, но тем не менее помянули и тех, кого не было с нами: кто еще воевал, кто пропал без вести, кто погиб в бою. Ведь за столом не было ни одного местного мужчины — одни женщины и дети. Война.

На следующее утро через село пошли основные силы нашей армии. Я буквально не от¬ходил от ворот, любуясь нашей неизмеримо возросшей боевой мощью. Танки, самоходки, бронетранспортеры с пехотой, «Катюши», пушки и минометы, большое количество автомобилей, в основном американские «Виллисы» и «Студабеккеры» — все это вызывало искреннее восхищение.Виллис Тем более, я хорошо помню наши отступающие части в 1941-42г.г.: в основном пешие колонны уставших бойцов. Время уже многое стерло в памяти, но несколько случаев, относящихся к. этому времени я все же помню. Каждую ночь у нас в доме кто-то ночевал. Как-то несколько дней у нас жил шофер. У него сломалась машина, и он ждал запчасти к ней. У него в машине валя¬лось несколько неучтенных карабинов, один из которых он отдал мне (я помогал ему с ремонтом машины). Я с радостью принял этот подарок и спрятал его в сарае. Спустя несколько дней (машина уже уехала) внезапно к нашему дому подъехали два грузовика с бойцами «Смерша» /сокращение от «Смерть шпионам»/ и быстро окружили наш и несколько сосед¬них домов. Оказалось, что они запеленговали шпионскую радиостанцию. Буквально через несколько минут особисты вывели из соседнего сарая человека в офицерской форме, который и был шпионом. Его стукнули чем-то по голове, связали и увезли. Я стоял ни живой, ни мертвый. Начни они обыскивать все постройки, обязательно обнаружили бы карабин. В тот же вечер я завернул его в какие-то тряпки и утопил в пруду.

Я уже говорил раньше, как тяжело было у нас с топливом. Как-то прохладной дождливой ночью у нас ночевало человек 10-12 солдат. Все были мокрые, растопить печку, чтобы обсушиться, нечем. Тогда бойцы откуда-то притащили несколько сухих бревен. Огонь весело затрещал, и все мы наслаждались теплом. Однако на утро оказалось, что солдаты разобрали часть соседского сарая. Был большой шум, который окончился тем, что сарай был восстановлен, а нам по решению командования привезли машину дров. Когда писались эти строки, я по своим делам зашел в районный совет ветеранов «Вешняки» (г.Москва). Разговорились с председателем совета Калашниковым Н.С. Выяснилось, что именно его отделение ночевало y нас в ту дождливую ночь, а несколько сухих бревен они вытащили из сарая соседки, где на ночь разместился их командир роты. Поэтому шум и поднялся. Он же со своим отделением привозил нам дрова. Нарочно не придумаешь.

Илы атакуютНаконец, не могу не рассказать о последней для нас бомбежке. Немецкие самолеты к тому времени уже не появлялись. Наша авиация имела полное господство в воздухе. Светомаскировку поэтому никто не соблюдал. Как-то вечером мы сидели за столом и ужинали. Вдруг послышался гул низко летящего самолета и xopoшo знакомый нам свист бомб. Мы мгновенно оказались под столом. Раздалось несколько взрывов. Посыпались стекла и куски глины с потолка. И тут же наступила полная тишина. Мы вышли на улицу и увидели горевший сарай на другой улице. Подошедшие бойцы объяснили, что это был подбитый немецкий бомбардировщик, который, чтобы дотянуть до своего аэродрома, сбросил бомбы куда попало. К счастью, никто сильно не пострадал. От ужина ничего не осталось. Да бог с ним. Могло быть и хуже. Однако утором выяснилось, что последствия все же были. В сарае, куда угодила одна из бомб, находилась корова и другая живность – все безвозвратно погибло. По тем временам такой урон для хозяйства был очень чувствительным, так как люди в преддверие зимы оставались без средств для существования. Помню, всем миром собирали кто что мог, чтобы помочь бедолагам. Вторая бомба разорвалась прямо на дороге. На месте взрыва образовалась довольно глубокая воронка в которую попала военная машина. Водитель и его спутник получили легкие травмы. Оказалось, они минут двадцать назад ехали по каким-то делам на другой конец села. Дорога, естественно, была еще целой. А когда возвращались \фары в целях маскировки были погашены\, не заметили вновь появившуюся яму и с ходу влетели в нее. И, наконец, третья бомба попала в пруд и утром мы, мальчишки, кто чем мог, вылавливали глушенную рыбу, вернее мелкую рыбешку. Почти мирная жизнь. Постепенно войска ушли дальше на Киев, а у нас стала налаживаться мирная жизнь. Появились органы власти, восстанавливались предприятия, колхозы, появилось радио. Сначала сделали по одной точке на улицу. Помню, к моменту сообщения Совинформбюро, жители улицы собирались к радиофицированному дому, динамик выставлялся в окно, и мы слушали последние известия, радуясь тому, что наши войска успешно наступают и освобождают все новые города и села.

Продолжаем учебу. Восстановили и школу. И в октябре уже начались занятия. Я, как, впрочем, и большинство подростков, пошел в 6-ой класс. Другими словами, в 5-ом классе мы все не учились, а начинать с него было поздно по возрасту. Учиться было трудно. Все основательно подзабылось, учебников не было. Да что учебников? Не было даже тетрадей и обыкновенных чернил. Чернила делали из ягод черники и бузины. А под тетради приспособили плакаты по устройству автомата и винтовки, которые нам прислали в школу для изучения военного дела. Поскольку все мы, дети войны, оружие знали в совершенстве, плакаты оказались не нужны, мы разрезали их на части, закрашивали изображения узлов и деталей оружия смесью мела с крахмалом, сшивали и получали довольно сносные тетради. Домашние задания, особенно первый год учебы, практически никто не делал: нужно было работать на огороде и по дому, чтобы жить. Из этого времени врезались в память два случая.

противотанковая минаОднажды мы сидели в классе в ожидании урока по военному делу, когда двое наших соучеников вошли в класс, неся в руках противотанковую мину. Мы нисколько не обеспокоились этим фактом, справедливо считая, что это наглядное пособие к предстоящему занятию. Однако, когда прозвенел звонок, ребята явно забеспокоились и, недолго думая, сунули мину в печь-голландку, стоящую посреди класса \отопление в школе было печное\. И хотя печь уже была протоплена, тем не менее оставалась достаточно горячей. По классу пополз запах горящей краски. Мы всё поняли. В это время вошел военрук. Кто-то крикнул: «В печке мина!». Девчонки бросились к двери, мы за ними. К чести преподавателя, недавнего фронтовика, он, быстро оценив обстановку, подбежал к печке, выхватил мину с пузырящейся на ней краской и выбросил ее в окно. Стекло со звоном разлетелось, и мина плюхнулась в снег. Мы все замерли в ожидании взрыва. Однако, к счастью, взрыва не последовало. Выждав еще какое-то время, военрук привязал к мине длинную веревку, оттащил ее в дальний конец двора и там обезвредил. Промедли военрук несколько минут… Страшно подумать, что бы было. Ведь в мине находилось 4-5кг. тротила, а во всех классах шли занятия. И снова Судьба!

Таким я видел Жукова в Згуровке.

Таким я видел Жукова в Згуровке.

Как-то во время перемены мы, несколько учеников, стояли около школы. К нам подошла группа военных. Невысокий плотный мужчина в генеральской шинели, рядом с ним стройная женщина в форме капитана медицинской службы и несколько бойцов с автоматами наперевес. Один из сопровождавших эту пару спросил: »Кто может показать могилу Кочубея?» Дело в том, что Згуровка была одним из поместий известного на Украине гетмана Кочубея. Могила Кочубея и его жены Варвары находилась на опушке леса, недалеко от известной уже нам сто¬рожки лесника, где жил когда-то бургомистр. Поскольку это было рядом с моим домом, то мне выпало проводить всю эту группу до места захоронения Кочубеев. Кстати, я там не раз бывал. Это был подземный склеп, выложенный кирпичом, в который вел лаз, проделанный когда-то грабителями. В склепе находились два скелета, обтянутые высохшей кожей. Все остальное было давно похищено. Наверху склеп украшали два гранитных надгробья с именами усопших и датами их жизни. К этому месту я и привел всю группу. Сначала в склеп спустился один из бойцов, а затем по очереди и все остальные. Меня отпустили на урок, но перед уходом один из бойцов шепнул мне: »Запомни, ты провожал самого Маршала Жукова и его жену». Это имя тогда мне ничего не говорило. Ну, а теперь я могу гордиться этим маленьким эпизодом из моей жизни.

Видимо, потому что, помимо учебы в школе, было великое множество житейских забот, память почти не сохранила имена учителей и школьных товарищей той далекой поры. Однако кое-кого все же помню. Это директор школы Дарья Дмитриевна, учителя математики Нина Петровна и Иван Фомич, учитель языка и литературы Паша Павловна, географии Галина Ивановна. Историю в школе преподавала моя мать Варвара Демьяновна. В полуразрушенных, неблагоустроенных помещениях, при полном отсутствии учебников и учебных пособий они как-то ухитрялись дать нам знания, пробудить интерес к учебе всемерно помогали восстановить основательно подзабытое за годы войны. Душевное им спасибо за их самоотверженный труд.

уборка В те страшные годы военной разрухи, нас, школьников широко привлекали к работе в колхозе. Мы, по существу еще дети, по 10-12 часов в день работали в поле и, что самое интересное, даром. В лучшем случае нас кормили обедом. В горячие дни уборки урожая приходилось работать и ночью. И, тем не менее, мы не унывали, все делали с энтузиазмом, шутками, весело и задорно.

На снимке изображены зерноуборочные прицепные комбайны «Коммунар». Латанные — перелатанные они все же нам здорово помогали в уборке зерна.

В трудах и заботах, в учебных буднях шло время. И вот Победная весна! К тому времени радио уже было во многих домах, и эта радостная весть мгновенно облетала все село. Стояло яркое, солнечное утро 9 мая 1945 года. Улицы села заполнили люди. Вышли все: и стар, и млад. Многие плакали, обнимали друг друга. Закончилась самая страшная война в истории человечества. Начиналась мирная жизнь. А с ней и свои проблемы, но об этом в следующей главе.

 

Далее смотри: Шаг пятый