Шаг пятый — Пишем главу третью

Начнем с теории. Надеюсь, что совместными усилиями мы, наконец, вышли из «детского возраста». Во-первых, наверное, вами уже написана, пусть и вчерне, глава, посвященная детским годам (дошкольный и начальный школьный периоды жизни). Во-вторых, Вам удалось «поймать» писательский кураж и накопить достаточное количество идей (тезисов) позволяющее перейти к написанию чернового варианта второй главы мемуаров.

Эту главу целесообразно, посвятить отрочеству и юности вашей жизни, что по хронологии совпадает с учебой в 5-10 классах школы или подобных ей учебных заведениях. (абсолютное большинство людей так или иначе получили аттестат зрелости). Вторая глава, как и первая, во многом типовая и включает в себя несколько, обязательных частей, которые, на мой взгляд, должны подчиняться общей идее. А именно: «Школьные годы всегда по особому волнительны и трепетны. Незабываемая, неповторимая пора! Как прекрасно, что она есть в жизни каждого человека!»

Первая часть. Описание своей родной школы, ее истории, ее особенностей и отличий от других учебных заведений (если это не было сделано в первой главе).

Вторая часть. Любимые и нелюбимые учителя и предметы и почему они таковыми являются. Хорошо бы вспомнить друзей — одноклассников и немножко рассказать о том, как сложились их судьбы ( это тем более легко сделать на основе популярной сейчас в Интернете программы — «Одноклассники»), степень участия родителей в ваших школьных делах, ваше участие в общественной жизни школы и т. п

Третья часть. Наиболее яркие воспоминанья тех благословенных лет. В школе, во дворе, на каникулах. Как проводили свободное время. В какие игры играли, чем увлекались, школьные влюбленности и разочарования. Поведайте и о неблаговидных делах и проступках пусть ваши потомки на них учатся, как не надо делать. Желательно, по ходу изложения школьного материала «вплетать» в него краткую характеристику социального фона, описываемого периода, свое отношение к нему.

Пожелание.

Можно сформировать пакет фотографий, посвященных описываемому периоду. Оптимально 12-16 наиболее характерных фото, расположенных в хронологическом порядке и с пояснительными подписями. Может случиться так, что у Вас не набирается материала по детству и школьным годам на две главы. Ничего страшного. Можно обойтись и одной. В конце концов, мы пишем главным образом для себя и своих близких, а не для того, чтобы стать членом Союза писателей. А там глядишь в процессе работы над воспоминаниями, память подскажет новые факты и события. У каждого будет получаться по-своему – в этом и прелесть. Не забывайте продолжать работу по накоплению идей и фрагментов по всем остальным главам. Как показывает опыт, возникшую в памяти мысль, желательно тут же зафиксировать письменно, хотя бы одной двумя фразами. Иначе забудется. Ведь речь идет о делах давно минувших дней.

И еще одна мысль. попробуем применить новый прием в написании глав, особенно больших. А именно — деление главы на подзаголовки. Пример такого деления Вы увидите в моей 3-й главе: «Моя судьба армия», которая излагается ниже. Если он Вам понравится, то смело его используйте.

Тем временем я предлагаю вашему вниманию третью главу моей книги воспоминаний, которая называется «Моя судьба – армия». Она, к сожалению, тоже не совсем стандартная (такие времена тогда были), но надеюсь, что ее содержание поможет вам в работе над своим вариантом второй, а затем и третей глав. Мне не удалось их разделить, так как в 8 – 10 классах я учился не в обычной школе, а в военном подготовительном училище. Фактически это был начальный этап моей военно-профессиональной деятельности.

 

Глава 3. Моя судьба – армия.

                     1. Офицерами не рождаются – ими становятся.

Вступление. Тяжелое послевоенное время. Потешные войска Наркомпроса. Борьба за выживание. Становимся составной частью Армии. Солнечная Одесса. Учебные будни. Могло быть и хуже. Летние лагеря — традиция армии. Личная жизнь.

Вступление. Внимательный читатель, наверное, заметил, что я уже не раз употреблял в своем повествовании слово «судьба». Не, являясь фаталистом, все же считаю, что какая-то сверхсила руководит нашими действиями. Конечно, речь не идет о предопределенности каждого нашего слова или движения, но кардинальные моменты, общее жизненное направление человека, безусловно, предопределены. А уж потом, он, в рамках своей судьбы, совершает свои малые и большие дела и поступки, неся за них ответственность, прежде всего, перед собой.

Учась в 7-ом классе, я и не думал о своей будущей профессии. Ведь впереди было еще 3 года учебы, да и повседневная жизнь была настолько за¬гружена заботами об элементарном выживании, что времени на размышления о будущем не оставалось. Но судьба распорядилась по-своему.

Тяжелое послевоенное время. Как сейчас известно, Сталин переложил основное бремя восстановления народного хозяйства, разрушенного войной, на плечи колхозного крестьянства. Мы сразу это почувствовали. Отрезали огороды. Если раньше у нас было более 80 соток, то осталось всего 15, которые уже не могли нас про¬кормить. Ввели налоги на птицу, свиней, коров и даже на фруктовые деревья. Налоги были столь велики, что вынуждали людей пустить под нож всю живность, а деревья вырубить. Запретили к тому же косить траву на сено. Возникла дикая ситуация: огород, который у нас отрезали, зарастал бурьяном, а мы мучились на 15 сотках. Корова стояла без корма, а трава в поле высыхала. Были ликвидированы все ручные мельницы, как источник нетрудовых доходов. Мы остались без муки и растительного масла.

Где-то в году 1944 вышло постановление правительства обязывающее все трудоспособное население, в том числе и подростков, отработать в колхозе определенное количество трудодней бес­платно. Использовали нас подростков, невзирая на возраст, на самых различных в том числе и тяжелых сельскохозяйственных работах. Весной я на волах вспахивал и боронил поле. Тяжелый плуг, то и дело норовил вырваться из рук и через пару загонов я валился на пашню вконец обессиленный.

Затем наступала заготовка сена – в ходе которой я , как правило, работал на граблях, с помощью которых скошенное сено собиралось в валки. Лошадь тащила эти грабли по полю, а моя задача состояла в том, что бы в нужный момент, с помощью специального рычага поднимать грабли, освобождая очередную порцию сена. Силы рук не хватало. Приходилось останавливать лошадь и налегать на рычаг всем телом.

Особенно тяжелой была работа на лобогрейке. Лобогрейка — простейшая жатка на конной тяге, применявшаяся для уборки зерновых и других культур. Скошенный хлеб подавался на платформу лобогрейки и вручную вилами сбрасывался на поле. Мальчишеских сил хватало лишь на один загон, поэтому работали попеременно вдвоем.

Сбруя лошадиПри выполнении повинности в колхозе мне особенно много хлопот доставляла работа с тягловой силой: лошадьми и быками Я, городской житель, просто их побаивался, и они, видимо, это чувствовали и выходили из повиновения, доводя меня иногда до слез. Наиболее сложным для меня, оказалось, запрягать их в телегу или плуг. Особенно мне не давались две операции: с лошадьми — затянуть супонь, с быками — поднять и одеть им на шею ярмо. И на то и на другое просто не хватало силенок.

Хорошо, когда кто-то был рядом и мог помочь. Это уязвляло мое самолюбие и роняло авторитет как «мужика», но выше головы не пригнешь. Да и животные попадались разные. Помню кобылу «Бритву». Она постоянно меня норовила укусить или лягнуть, а бить ее бы¬ло почему-то жалко. Тем не менее, я стал лихим «кавалеристом». После рабочего дня коней распрягали и отправляли на ночь за село пастись. Выглядело это так. Мы, мальчишки, забирали лошадей с колхозного двора. На одну садились верхом \без седла, конечно/, а одну-две вели за собой, держа за уздечки. По селу ехали неспешным шагом, но едва проезжали последние хаты, как тут же устраивали соревнования — кто первый прискачет до полевого стана. Иногда побеждал и я. Правда, первое время было довольно неприятное ощущение. Я не мог ходить, натирал промежность, но потом привык, да и лошади были разные: при езде на одной тря¬сло немилосердно, а на другой сидишь, как в кресле.

Для 12-летнего пацаны совладать с волами практически нереально.

Для 12-летнего пацаны совладать с волами практически нереально.

Или вот еще пример. У сестры одного из моих одноклассников /их вой¬на прибила к нашему селу\ умер ребенок. Заплатить за рытье могилы, а на улице стояли лютые мо¬розы, ей было нечем, и она попросила нас помочь ей в этом. И вот мы трое 15-летних подростков, вооружившись ломом и лопатами, пошли на кладбище и начали долбить в мерзлой земле могилку. Конечно, у нас ничего не получалось. На наше счастье, мимо на санях проезжал какой-то чин из райисполкома. Остановился и, узнав в чем дело, посадил нас в сани и отвез домой, а похороны организовали за счет райисполкома. Среди советских чиновников тоже были разные люди.

Из тех тяжелых времен приведу еще один эпизод. Я уже упоми­нал о самозаготовке дров. Так вот в лес за дровами ходить запретили, а централизованного снабжения топливом не было. Тогда мы нашли следующий выход. Ночью, обычно в 2-3 часа, шли с мамой в лес, выбирали на ощупь дерево, ко­торое было нам по силам, спиливали его и по частям переносили домой. Все это происходило в кромешной тьме и под хохот и свист ночных сов. Сердце замирало от страха. Ныла спина от непомерного груза. Тряслись ноги.

В эту же зиму от непомерного напряжения в борьбе за выживание тяжело заболела мать. Насколько я помню, у нее было крупозное воспаление легких, протекающее в очень тяжелой форме. Она буквально задыхалась. Я был в отчаянии и, честно говоря, не знал, что делать. Спасибо, к нам заглянула соседка. Быстро оценив обстановку, побежала в колхоз, взяла лошадь с санями и отвезла мать в райбольницу. Главврач Вадим Григорьевич хорошо знал мать, т.к. его дети у нее учились, и выделил из скудных запасов больницы очень дефицитный тогда антибиотик — сульфидин, что и спасло Варвару Демьяновну. Низкий ему поклон за это.

Запомнилось мне, как снимали иконы. Моя бабушка была верующим человеком. В комнате в красном углу висели старинные иконы, украшенные красивыми украинскими рушниками. Как-то мать пришла из школы и сказала, что райком партии распорядился снять иконы, и пример в этом бесчеловечном и диком мероприятии должны показать учителя. Делать было нечего. Бабушка, изрядно поплакав и поругав советскую власть, сняла иконы и спрятала их в кладовку. Такие были времена.

В это же время мне снова пришлось столкнуться с отголосками войны. В нашем лесу во время войны размещался склад боеприпасов. Что-то было вывезено, но многое осталось. Мы, мальчишки, частенько туда наведывались, то за порохом для растопки печек, то за толовыми шашками, которые хорошо горели и часто заменяли нам дрова. Руководство района поручило военруку школы силами учеников собрать остатки боеприпасов и подорвать их. В течение нескольких дней мы обшарили весь лес и все найденное сложили на большой поляне. Взрыв был грандиозный. Во многих домах, стоявших вдоль опушки леса, повылетали стекла. Видимо, военрук ошибся в расчетах.

толокаПримерно в это время мы затеяли строительство своей собственной хаты. Читатель, наверное, помнит, что жили мы тесно, 6 человек в 2-х небольших комнатках с глиняными полами.. Строиться тогда было очень трудно: не было ни досок, ни кирпича, ни гвоздей. Выходили из положения по-разному. Так, гвозди я наловчился рубить из проволоки, которую по ночам срезал с чужих заборов. Пусть простят меня эти люди. Кирпич на русскую печь, так называемый сырец /необожженный/, производили с матерью сами. Месили глину, наполняли ею формы и сушили на солнце. Деревянную основу хаты соорудили плотники, жившие по соседству, а обмазку стен и потолка глиной производили методом «толоки». Собиралось трудоспособное население со всей улицы /человек 20-30/, тут же во дворе копали большую яму, в которой под слоем чернозема была глина, потом долго месили эту глину вперемежку с резаной соломой. Картина была потрясающая! Человек 20 женщин, подоткнув повыше юбки, ходили часа 2 по кругу и ногами вымешивали глину. При этом, чтобы не было скучно от монотонной работы, пели украинские песни. Затем деревянный остов обмазывали этой глиной с двух сторон и выкладывали пол. Получалась украинская хата-мазанка. Все это делалось в течение одного дня. После работы во дворе стелили рядно, ставили самогон /гнали мы его из свеклы сами/ и доступные закуски. Провозглашались тосты, посвященные долголетию хаты /кстати, она до сих пор стоит/, пелись песни, хозяева благодарили добровольных строителей. На следующий день /теперь уже специалисты/ крыли хату соломой.

318В конце строительства возникла проблема печной трубы, вернее, той ее части, которая находилась над крышей. Кирпич-сырец не годился, т.к. при малейшем соприкосновении с водой хата разваливался. Что делать? Тогда я и вспомнил о могиле Кочубея, в которую не так давно водил Маршала Жукова. Склеп и пол в нем были выложены прекрасным кирпичом. Но днем туда не сунешься. Оставалась ночь, да еще, желательно темная. Вдвоем с матерью, мы подкрадывались к захоронению со стороны леса. Я, с бешено колотящимся сердцем, /читатель, наверное, помнит мой возраст/ спускался в склеп, зажигал свечу, отодвигал в сторону мумии и ломиком по одному откалывал кирпичи, из которых был выстлан пол, затем подавал их матери. Она в мешке переносила кирпичи к тележке, спрятанной в лесу. Ночи за 3-4 мы надолбили необходимое количество строительного материала. Я за это время пообвыкся и чувствовал себя гораздо увереннее в общества двух мумий. Человек ко всему привыкает. Были при строительстве и другие проблемы, да ведь обо всем не расскажешь. Глиняная обмазка постепенно высохла, хату побелили и вскоре мы справили новоселье. Правда, пожить в этой хате мне довелось совсем недолго.

Поступаю в Киевскую артиллерийскую спецшколу. Социально-экономическое положение продолжало неуклонно ухудшаться. Надвигались голодные I946-I948 годы. В личной жизни у меня к этому времени также сложилась весьма сложная, если не сказать, катастрофическая обстановка. Дело в том, что, как правило, в селе компания сверстников не выбирается. Она складывается стихийно по уличному признаку. На нашей улице Голодовке также сложилась своя компания, в которой были, в общем-то, неплохие ребята. Мы и работали, и учились, и гуляли вместе, да и наши родители знали друг друга. Так вот, один из нашей компании Гриша Пшик, обладал ярко выраженным холерическим темпераментом. Он постоянно с кем-то затевал ссоры, драки, кому-то мстил и т.п. После войны с фронта вернулся его отец, тоже весьма скандальный человек. В одну из темных и дождливых, осенних ночей его нашли с простреленной головой. Гриша загорелся чувством мести /он вроде бы догадывался, кто это сделал, хотя следствие виновных не нашло/ и втянул в это «святое» дело и нас, его друзей. На нашу беду у него квартировал капитан из военкомата. В этот вечер он куда-то отлучился, Гриша взял его пистолет, правда, без патронов, и мы пошли искать предполагаемого «убийцу». По до¬роге встретили его сына со своей компанией. Завязалась драка. Поскольку с нашей стороны фигурировали пистолет и нож, утром нас забрали в милицию. После допроса всех отпустили, а Гришу и еще одного парня, обладателя ножа, осудили на 2 года. В школе, конечно, переполох. Всех участников драки решено было исключить из школы, в том числа и меня. Мать, хотя была преподавателем этой же школы, сумела лишь уговорить директора школы дать мне возможность закончить 7-ой класс. Тут уж не до выбора профессии.

У меня было два пути: либо идти работать, либо поступать в ПТУ, т.к. после 7-ми классов в институт не брали. На мое счастье, в отпуск на весенние каникулыВыпуск Згуровка из Киева приехали двое ребят с соседней улицы. Они учились в артиллерийской спецшколе. Выглядели они импозантно: красивая форма, погоны, на сапогах шпоры. И судьбоносное решение было принято – спецшкола. Два слова о спецшколах. Это были учебные заведения, подчинявшиеся Наркомату Просвещения, по типу суворовских училищ. Разница была лишь в том, что в суворовские брали детей погибших офицеров с 8-ми летнего возраста, т.е. с 1-го класса, а в спецшколы набирали подростков погибших военнослужащих после 7-го класса. То есть по сути это были обычные средние школы с небольшим военным уклоном, в которых ребята заканчивали 10-тилетку, находясь на полном государственном обеспечении. После окончания спецшколы выпускник автоматически направлялся в одно из военных училищ. Нашелся мне и напарник из нашего класса Володя Слипченко. Собрали необходимые документы и отправились в Киев. Не буду останавливаться на всех испытаниях и трудностях, с которыми мы столкнулись, а их было предостаточно, скажу лишь, что все же поступили в Киевскую артиллерийскую спецшколу и получили звание «воспитанник».

Борьба за выживание. Я, естественно, рассчитывал на благополучную жизнь и красивую форму, но действительность оказалась диаметрально противоположной. Поскольку мы были в ведении Наркомата Просвещения, то финансирование и снабжение спецшколы было мизерным. Общежитием обеспечивалось примерно 20% учащихся, остальным нужно было искать место для проживания. Из формы я получил только солдатскую шинель. Вот мой внешний вид: на ногах какое-то сооружение из ваты и толстой материи, простроченное вдоль и втиснутое в старенькие калоши, немыслимого цвета поношенные брюки, далее шинель с погонами, а на голове видавшая виды солдатская ушанка со звездочкой. Поселились мы с Володей у моих дальних родственников на окраине города. К счастью, отец Володи работал в Згуровке начальником машинно-тракторной станции и привез хозяевам несколько мешков картофеля, различные крупы, растительное масло и т.п., и те согласились кормить нас обедами. Завтрак и ужин мы должны были обеспечивать себе сами. У Володи с этим было проще, но не мог же он меня кормить, поэтому раз в неделю я ездил домой, где меня снабжали корзиной пресных коржей: четыре коржика на завтрак, четыре на ужин – хватало как раз на неделю.

За несколько месяцев учебы я отощал окончательно. Тогда с несколькими такими же, вечно голодными бедолагами, мы разработали следующую комбинацию. После уроков, а иногда и во время занятий, шли на вокзал. Там у солдат покупали продуктовый талон издание шли с ним на продпункт (привокзальный продовольственный пункт — место питания военнослужащих). Поскольку мы были в погонах, то нас пропускали. Мы обедали, а хлеб забирали с собой. Тут же на вокзале продавали его, получая деньги на покупку нового талона. Так и продержались всю зиму. Иногда ходили прямо с уроков пилить и колоть дрова преподавателям. Там нас кормили.

Занятия шли трудно. Учить уроки было и негде, и некогда. Поиски еды занимали все свободное время. В классах было холодно, сидели одетые, большинство окон было забито фанерой. Парт на всех не хватало, сидели по двое на одном стуле, учебников почти не было. Большинство воспитанников до этого учились в сельских украинских школах, и нужно было переучиваться на русский язык. Это создавало дополнительные трудности. Да и уровень нашей подготовки был крайне низким. Несмотря на героические усилия преподавателей, получить мало-мальски приличные знания мы физически не могли. Да что говорить? После окончания 8-го класса я не мог сформулировать теорему Пифагора.

Воспитанник подготовительного училища.

Воспитанник подготовительного училища.

В конце мая мы выехали в летние лагеря, которые находились в ныне широко известном курортном поселке Ирпень. Жизнь заметно улучшилась. Нас стали кормить 3 раза в день. Размещались мы в добротных, сухих землянках, оставшихся после какой-то воинской части. Рядом река Ирпенъ. Словом, быт налаживался. Правда, питание, хотя и 3-х разовое, было скудным. Поэтому собирали и жарили на костре грибы, рвали лесную ягоду и т.п. Время от времени нас привлекали к общественно полезному труду. Мы ремонтировали помещения, приводили в порядок учебно-материальную базу, занимались заготовкой дров, принимали участие в восстановлении послевоенного Киева.

В зимние каникулы 1945г. наш взвод направили в поселок Бородянку \недалеко от Киева\ на заготовку дров. Половина взвода находилась на станции и разгружала машины с дровами, а вторая направлялась на лесосеку для погрузки машин. Погода, как на грех, стояла очень холодная, а одежда у большинства из нас явно не соответствовала сезону. И если разгрузочная команда в перерывах между машинами находилась в теплом помещении, то другая на лесосеке все время была на свежем воздухе. Костер мало помогал: пока греется живот, замерзает спина, греешь спину, мерзнет все остальное, а уж про ноги и говорить нечего. Но самым большим испытанием было возвращение из лесосеки на станцию. Мы грузили последнюю машину, залезали в кузов и, как-то примостившись между бревен, следовали километров 30 по грунтовой дороге. Бревна двигались как живые, морозный ветер пронизывал до костей. Просто счастье, что никого не придавило бревном, и никто не замерз. Правда, потом водители вошли в наше положение и стали загружать нас в кабину. Трудно поверить, но в двухместную кабину набивалось по шесть человек. Лежали друг на друге, как дрова, но зато было тепло. Единственной отдушиной в этой трудотерапии была хорошая кормежка, а в голодном 1945 году это было не так уж и мало.

На летние каникулы 1946 года нас послали на заготовку строительного леса в поселок Жидиничи Черниговской области. Перед отъездом нам ни с того ни с сего выдали нательное белье и солдатское обмундирование. И то, и другое, рассчитанное на взрослых мужчин, нам, пятнадцатилетним воспитанникам, явно не подходило по размеру. Но, как говорится, дают – бери. Снабдили нас и сухим пайком, состоявшим из банки тушенки и буханки черного хлеба на двоих. Весь паек мы, естественно, сьели, как только сели в вагон. Ехали весело. Всю дорогу пели песни, травили байки, словом, развели в вагоне такую кутерьму, что пассажиры от греха подальше перебрались в соседние вагоны, а ведь у нас и в мыслях не было ничего плохого. Просто била через край молодость. Утром весьма подуставшие и голодные приехали в Чернигов, где должны были пересесть на другой поезд до Жидиничей. Вот тут нам и пригодилось солдатское обмундирование. Можно себе представить, как человек двадцать подростков ворвались на рынок и к ужасу местных барыг стали по бросовым ценам продавать гимнастерки, галифе и белье. Следует отметить, что черниговцы не растерялись, и наш товар был раскуплен мгновенно, а те, кому не повезло, явно расстроились. Тут же, на рынке, мы накупили всякой всячины и устроили настоящий пир. Как ни странным это покажется сейчас, о каких-либо горячительных напитках мы даже не думали. Другие времена, другие ценности. В Жидиничах нас поселили в оставшихся от войны огромных землянках с двухярусными нарами. Выдали соломенные матрацы и байковые одеяла, естественно, без постельного белья. Запомнилось огромное количество блох, которые нагло прыгали по нарам и нещадно кусались. Местные старожилы посоветовали постелить на нарах полынь, чтобы отпугнуть кровососов, но, по-моему, это только их обозлило. Так и мучились до самого отъезда.

кругляк Работа была организована так. Пленные немцы валили деревья и по узкоколейке подвозили бревна к погрузочной площадке, где мы с помощью специально приспособленных веревок грузили их на платформы. Работа тяжелая и к тому же весьма опасная. круглякНа погрузочной площадке произошел трагический случай, едва не стоивший мне жизни. Мы, двое подростков, стояли около железнодорожной платформы и привязывали к крючьям погрузочные веревки, по одной с каждого края платформы. В это время борт платформы весом в сотни килограммов по какой-то причине открылся и стал падать вниз, прямо на наши головы. Я, видимо, шестым чувством уловил это падение и резко упал на землю, предупредив таким образом удар борта по голове. К сожалению, мой напарник сделать этого не успел и погиб на месте. Скандал был большой. Приезжали милиция и прокуратура, кого-то из местных начальников, помнится, даже арестовали.

Переходим в Министерство Обороны. К концу лета пришел приказ, по которому артиллерийские спецшколы переходили из Наркомпроса в Военное ведомство и стали называться артиллерийскими подготовительными училищами. Мы и представить себе не могли, как нам повезло. Нас поставили на воинское довольствие, выдали новую красивую форму, перевели на 4-х разовое, очень сытное питание, разбили на учебные группы, во главе которых стояли офицеры-воспитатели, ставшие, по сути, нашими коллективными отцами. Каждая группа имела отдельное помещение для жилья с чистыми постелями и комнату для классных занятий и самоподготовки. Появились xopoшo оборудованные столовая и спортзал. Словом, жизнь в корне изменилась. Главной нашей задачей стала учеба. Сначала не все получалось, но затем усилиями преподавателей и офицеров-воспитателей мы втянулись в нормальный учебный процесс, и наши знания резко пошли в гору. Достаточно сказать, что если в аттестате за 7-ой класс у меня были почти все тройки, то в аттестате зрелости только одна по немецкому языку. Видимо, здорово мне немцы насолили. Забегая вперед, скажу, что среднее военное училище я закончил на пятерки с двумя четверками по второстепенным предметам и получил право на выбор места службы.

Я где-то читал, кажется, у Джека Лондона„ что моряк, длительное время голодавший после крушения корабля, уже будучи спасенным, воровал на камбузе сухари и прятал их себе под матрац на всякий случай. Подобное происходило и с нами. Довольно значительное время давала о себе знать полуголодная жизнь в спецшколе. Выражалось это, например, в том, что любимым нашим занятием был спор на количество съеденного. Кто-то из воспитанников брался съесть предназначенный для 4-х человек бачок первого /или второго/ за определенное время. Некоторые выигрывали, но в основном, конечно, проигрывали. Столько съесть физически невозможно. Или вот еще. В субботу и в воскресенье очень многие уходили в увольнение домой или к родственникам. Но столы в столовой все равно накрывались на всех. Некоторые специально приезжали из дома, чтобы вдоволь наесться. Поскольку я в увольнение ходил редко, особенно зимой, то питался, как в санатории.

И еще на продовольственную тему. На время летних каникул нам выдавали продовольственный аттестат, по которому в любой воинской части мы могли получить продпаек на месяц. Ближайший к Згуровке военный гарнизон стоял в Миргороде /так поэтично описанном Н.В. Гоголем/. Мы с Володей Слипченко, захватив вещмешки, двинулись туда за пайком. Регулярного железнодорожного сообщения тогда еще не было, пришлось добираться, на чем придется. Паек мы получили. В нем были хлеб, колбаса, консервы, крупы, жир, сахар и т.п. Когда я привез все это богатство домой /а на Украине стоял страшный голод: ели лебеду, отруби, жмых/, бабушке стало плохо. И потом мы наблюдали, как она ходила в кладовку, чтобы съесть кусок хлеба с колбасой. До чего все-таки советская власть довела людей. Я это говорю потому, что голода 1946-1948гг. можно было не допустить – не нужно было спешить, все отобрать у крестьян и задушить их непомерными налогами, а, напротив, дать возможность им самим позаботиться о себе, хотя бы что-то платить за их тяжелый труд. Но именно в этом и состоял один из главных пороков нашего социализма.

С продовольственной темой связано еще одно воспоминание. Во время приема пищи в столовой обязательно дежурили два офицера-воспитателя. В тот злополучный день это были майор Раскутин — красавец, щеголь, умница, всеобщий любимец и капитан Ганевич – то же неплохой офицер. Мы занимались своим делом — обедали. Вдруг раздался выстрел, и Раскутин упал. Оказалось, Ганевич додумался вынуть из кобуры пистолет /и это в столовой, где находилось более 200 воспитанников/ и начал производить с ним какие-то манипуляции. В результате произошел случайный выстрел. Пуля попала в ногу стоящего рядом Раскутина и раздробила ему ступню. После госпиталя он так и остался инвалидом. Ходил с палочкой, но в армии его оставили, а для нас он по-прежнему оставался кумиром. Этот случай — еще одно подтверждение старинной солдатской мудрости: даже незаряженное ружье один раз в год стреляет. Ваш покорный слуга однажды, к сожалению, пренебрег этим правилом, но об этом в свое время.

свиридовКоль скоро зашел разговор об офицерах-воспитателях, хотелось бы посвятить им несколько теплых слов. Офицеры фронтовики буквально няньчились с нами, боролись за каждого из нас. Чего греха таить, многие из нас были далеко не ангелами. Безотцовщина, тяжелые материальные условия, война сделали свое черное дело. Во многом благодаря самоотверженному труду наших воспитателей мы стали людьми, полноценными членами общества, хорошими офицерами. Это, прежде всего, генерал Свиридов — первый начальник КАПУ. Когда он уезжал к новому месту службы и приехал попрощаться с нами, мы, воспитанники, нарушив строй, на руках отнесли его к машине, а затем подняли задние колеса и держали их на весу, чтобы машина с любимым генералом не уехала.краснощеков Вроде бы дети еще, а как уже умели оценить человека. Офицеры- воспитатели нашего 41-го взвода Дьяченко Н.Г. и Краснощеков А.Д., которого мы любовно называли «Кум-цибуля» за его курносое круглое лицо, командир дивизиона Шелест И.Г. по прозвищу «пиль», которое он получил за то, что, приходя на службу и приняв рапорт дежурного, первым делом подходил к бюсту Ленина, стоявшего в коридоре, проводил по его лысине пальцем и, показывая его дежурному, изрекал: «Видишь, пиль». Немного шепелявил он из-за ранения в челюсть. Кстати, в 1999г. на день артиллерии я, находясь в Киеве, звонил ему, и мы душевно поговорили, вспоминая те времена. Раскутина и Ганевича я уже упоминал. Память об этих и многих неназванных здесь офицерах навсегда останется в моем сердце. Сыновне им спасибо. К сожалению, память не сохранила имена преподавателей. Причина состоит, видимо, в том, что в военных учебных заведениях принято обезличенное обращение: «Товарищ преподаватель», да и время общения с педагогом- предметником все же ограничено. Я преклоняюсь перед их терпением и настойчивостью, с которыми они из полуграмотных сельских ребят делали современного ученика средней школы.

По праздникам нас привлекали к проведению салюта. Специальных машин тогда еще не было, поэтому нас вооружали ракетницами, повзводно размещали в разных концах города и по общей команде, передаваемой по рации, мы одновременно выпускали в небо сотни ракет. И хотя этому предшествовали изнурительные тренировки, как правило, ночные, мы крайне гордились этим почет¬ным заданием командования.

В повседневных трудах и заботах незаметно пролетели два года. Пришла пора госэкзаменов. В то время их было одиннадцать /ни до этого года, ни после такого количества предметов на госэкаамены не выносили/. Измученные, но счастливые мы, наконец, получили аттестаты зрелости, прослушали напутственные слова наших наставников, повеселились и поели мороженого на выпускном вечере, получили настоящую курсантскую форму, кирзовые сапоги и навсегда расстались с часто нелегкой, но все же прекрасной спецшкольной жизнью.

Солнечная Одесса. Мы ( я и мой друг Володя Касьяненко) выбрали для дальнейшей учебы Одесское артиллерийское училище. Отгуляв часть отпуска, мы с ним решили поехать в Одессу на неделю раньше, чтобы ближе познакомиться с легендарным приморским городом. Благо, у него там жили родственники. Забегая вперед, скажу, что первое знакомство с Одессой произвело на меня неизгладимое впечатление, и я навсегда полюбил этот необычный город. Может быть, поэтому вся моя дальнейшая жизнь и служба так или иначе были связаны с ним. Но обо всем по порядку.

Одесса морской вокзалПрежде всего, мне хотелось увидеть море, которое я до этого никогда не видел. Мы с Володей шли по улице. К.Маркса /теперь Ришильевской\, и вдруг за поворотом к Приморскому бульвару я увидел высокую сине-зеленую стену, которая, как мне показалось, нависала над городом, а внизу, у ее основания стояли корабли, портальные краны, ездили, похожие на игрушечные, паровозы. Это и было Черное море. Я стоял и не мог оторваться от этого чаующего зрелища. В течение 3-4-х дней мы, натирая до крови ноги непривычными для нас портянками и кирзачами, бродили по прекрасным, залитым августовским солнцем, улицам Одессы. Посетили знакомые нам по роману В.Катаева «Белеет парус одинокий» Куликово поле, Канатную, Большой Фонтан, Ближние и Дальние мельницы. Кстати, моя будущая жена жила именно на этих мельницах. Много купались на знаменитых одесских пляжах: Лузановке, Ланжероне, Аркадии. Гуляя по городу, мы сделали неожиданное для себя открытие: Одесса была разрушена войной гораздо меньше, чем Киев. По вечерам ходили на Приморский бульвар. Там в те времена было еще много английских, американских и канадских моряков, которые лихо отплясывали модные тогда линду и румбу с самыми красивыми в мире одесскими девушками.

училище ОдессыУчебные будни. К теме Одессы я еще не раз вернусь в своем повествовании. А пока в указанное в предписании время мы прибыли в Одесское Ордена Ленина артиллерийское училище им. М.В.Фрунзе. Училище располагалось в чудесном уголке Одессы — в самом начале Большого Фонтана, переименованного в годы советской власти в ул.Перекопской дивизии. Непонятно, зачем? Здание училища из красного кирпича производило внушительное впечатление. У главного входа стояли две огромные гаубицы. На большой территории много деревьев и цветов. Нас направили в 3-ю батарею. Несколько дней до начала учебного года мы занимались хозработами, а 1-го сентября после торжественного построения на плацу начался первый по-настоящему военный учебный год.

Классы и учебные городки были отлично оборудованы, преподаватели, в большинстве своем фронтовики, сумели дать нам хорошие, твердые знания, подготовить к будущей командирской деятельности. Тем более, что во всех училищах Сухопутных Войск срок обучения был 2 года, а в нашем три, т.к. изучали мы артиллерийские системы большой и особой мощности. Естественно, и качество подготовки было более высоким, особенно в области теории стрельбы. Командовал училищем боевой генерал-фронтовик Тимотиевич. Был в училище и свой гимн. Слова написал один из офицеров, а музыку известный композитор Дашкевич. Помню,там были слова:

«У фрунзовцев в сердце отвага,гаубица

И воля к победе сильна,

 Запомнили Киев и Прага,

Питомцев твоих имена».

Командиром взвода у нас был В.Хромов — выпускник училища, хороший, старательный офицер, к которому мы относились с уважением. Командиром батареи сначала был Большаков, грубый, неорганизованный и недобросовестный человек. Дали ему прозвище «Дизель». К счастью, его вскоре перевели куда-то, а комбатом назначили С.Полозуна, выдержанного, умного и заботливого воспитателя, которого мы сразу полюбили. Я перенял у него многие приемы работы с подчиненными, которые затем мне очень пригодились. Не могу не сказать и о зам. ком. Взвода сержанте В.Сидорове. На эту должность и должности командиров отделения назначались лучшие курсанты старших курсов. Что удивительно, будучи старше нас всего на год-два, он производил впечатление многоопытного человека. В нем был заложен какой-то командирский талант. Он никогда не повышал на нас голос, не прибегал к наказаниям, и тем не менее мы ему беспрекословно подчинялись и беззаветно любили. К сожалению, не знаю, как сложилась его дальнейшая армейская судьба.

В училище имелась хорошая спортивная база, и я существенно подтянул¬ся по физической подготовке. Имел 2-ой и 3-ий спортивные разряды по гимнастике, бегу на З км, и 100м., плаванию, прыжкам в длину, борьбе. По климатическим условиям отсутствовала лыжная подготовка, и мне в последствии в заснеженных Гороховецких лагерях, куда я затем попал служить, пришлось ценой больших усилий наверстывать упущенное.

Курсантов училища часто привлекали к работам по восстановлению и благоустройству города. Нашими объектами были железнодорожный вокзал /разборка завалов разрушенного бывшего здания/, озеленение ул. Ленина, на которой в то время не было ни одного дерева, создание сквера у нынешнего телевизионного центра / там была свалка/. За каждым курсантом закреплялось по I0-12 деревьев, которые мы поливали, подвязывали и всячески лелеяли. Так что, если тебе, дорогой читатель, придется быть в Одессе, то, проходя под тенистыми платанами бывшей ул.Ленина \ныне Екатерининской\ или отдыхая в сквере около телецентра, знай, что там есть деревья, выращенные моими руками, а в здании железнодорожного вокзала — частичка моего труда.

Одно время Одесским округом командовал маршал К.Г .Жуков. Как-то во время тренировки к параду /военные парады проводились два раза в год: на 1-е мая и на 7-е ноября в Москве и в городах, где находились штабы военных округов/ он подошел к нам побеседовать. Меня так и подмывало напомнить ему с.Згуровку и его экскурсию к могиле Кочубея, но так и не решился, наверное, напрасно.

В училище я неожиданно увлекся фотографией. Кое-как собрал деньги и купил на Привозе старенькую «Лейку», по тем временам приличный профессиональный фотоаппарат. Условий для обработки пленки и печатанья никаких не было. Это сейчас в училищах имеются фотолаборатории, а тогда мы оборудовали темный уголок на чердаке и там печатали фотографии. Правда, когда мы сделали несколько удачных фотографий наших непосредственных начальников, нам разрешили после отбоя работать в учебном классе. Сейчас с удовольствием перебираю старенькие фотографии того времени, вспоминая проведенные в училище годы, тогдашних друзей и товарищей.

Могло быть и хуже. Запомнился случай со стрельбой из «незаряженного» оружия. Тогда пирамиды с оружием стояли прямо в спальном помещении. Там же снаряжались патронами и диски автоматов ППШ /пистолет-пулемет Шпагина/. Нашему взводу выпало идти в караул в ночь на Новый, 1950 год. В то время как остальные курсанты готовились к новогоднему балу, мы готовили оружие к караулу. Снарядив диск, я вставил его в автомат, положил ствол на спинку кровати и, как положено, произвел контрольный спуск. Вместо негромкого щелчка загремела автоматная очередь. Кто-то замер в оцепенении, кто-то бросился прятаться под кровать. Я быстро среагировал и убрал палец со спускового крючка — выстрелило всего три патрона. К моему счастью, все три пули вошли в матрац, никого не задев, поскольку ствол лежал на спинке кровати. Оказалось, затвор был в заднем взведенном положении, а я этого не заметил. Конечно, в казарме возник переполох, сбежалось начальство. Тут сказалось педагогическое мастерство комбата Полозуна. Он не стал рубить с плеча, портить всем настроение и даже не снял меня с караула. Наоборот, всех успокоил. И только спустя неделю, в течение которой я просто испереживался и сам себя сто раз наказал, он объявил мне всего только выговор. Может, именно поэтому я сделал для себя соответствующий вывод, и за 40 лет после¬дующей службы со мной подобного никогда не случалось. Этому же учил и своих подчиненных. Никогда не направлять, даже незаряженное, оружие на людей. Оно, оказывается, иногда стреляет. В армии таких случаев великое множество.

К тому времени я уже был младшим сержантом — командиром отделения на 1-ом курсе. Командовал отделением «СС». Так мы в шутку его называли. Из 12 человек у 10-ти фамилии начинались с буквы «С». Запомнились Сталин, Старков, Серегин, Субботин, Саульский. Все они были одесситами и, мягко говоря, дисциплиной и прилежанием не отличались, особенно первая тройка. Сталин, просто однофамилец «вождя народов», очень умело использовал преимущества своей фамилии, справедливо считая, что связываться с человеком по фамилии Сталин никто не будет. Так оно и было. Поэтому вел себя довольно развязно. Но потом начальство все же не выдержало, и он был отчислен из училища. Я, имея дело с такими «орлами», получил хорошую командирскую закалку.

Летние лагеря – традиция армии. Летом мы почти на 3 месяца выезжали в лагеря. Летний лагерь находился в бывшей немецкой деревне Лихтенталь /немцев, которые там жили, во время войны переселили в Казахстан, и деревня стояла пустой/. лагеряЖили мы в палатках, а учебные классы располагались в домах. В заброшенных садах зрели яблоки, абрикосы, вишни, на склонах холмов виноград. Так что витаминов нам хватало. Через село протекала речка Чилигидер. В сухую погоду она почти пересыхала, но стоило пройти дождю, как она превращалась в бурный грязный поток, а однажды внезапно вышла из берегов и затопила большую часть села. Пострадали наши учебные классы, особенно жалко было подмоченные конспекты.

В лагерях мы много занимались артстрелковой и огневой подготовкой, инженерным делом, тактикой и т.п. Обидно было, когда мы оборудовали в учебных целях окоп для орудия, а потом зарывали его. А ведь окоп для 203 мм. гаубицы — это целое инженерное сооружение. Но не мы первые, не мы и последние. Не делай этого, все окрестные поля были бы изрыты окопами. В лагере я один из немногих получил первое боевое крещение. зис - 3Нашему взводу поручили провести боевую стрельбу из 76 мм. противотанковой пушки — легендарной ЗИС-3. Я, как отличник по огневой подготовке,был назначен наводчиком, который, как известно, при стрельбе прямой наводкой играет решающую роль. Конечно, мы перед этим тренировались, но одно дело тренировка в учебных условиях /без стрельбы боевым снарядом/ и совсем другое дело, когда орудие изрыгает огонь и дым, бьющий по ушам звук, к тому еще прыгает при откате, напрочь сбивая наводку, да еще может стукнуть панорамой, если не успеешь отклониться. Было и страшновато, и ответственно. Но к счастью, все обошлось хорошо. И я из 5-ти снарядов четыре положил точно в цель. За это получил грамоту от начальника училища

Досаждала нам и жара. Большинство занятий проходило в поле под палящими лучами южного солнца. Одетые по полной форме, нагруженные различным снаряжением, мы по началу тяжело переносили повышенную температуру. Чем больше пили воды, тем больше хотелось пить, т.к. она тут же выходила потом. Гимнастерки после занятий стояли колом. Но постепенно приспособились и к этому. За завтраком съедали большой кусок хлеба, густо посыпанный солью. В какой-то момент нужно было преодолеть желание напиться воды, и потом уже пить не хотелось. Со временем многие даже не брали с собой фляги с водой. Эта закалка сослужила мне добрую службу во время командировки в Африку.

В Одессе и области всегда были трудности с водой. Были они и в нашем лагере. Питьевой воды, правда, было достаточно, а вот для бани не хватало. Обычно около бака с горячей водой стоял старшина и каждому курсанту наливал тазик /шайку/ воды. Хочешь мойся — хочешь смотри на нее. Постепенно приспособились. Объединялись по 2-3 человека. В одной шайке мылились, второй обмывались. В один из банных дней случилась неприятный случай. У меня украли хорошие швейцарские трофейные часы со светящимся циферблатом, которые ценой огромных усилий купил буквально перед отъездом в лагеря. Искали всем взводом, но безуспешно. Тогда решили поднять доски пола /он в бане обычно с широкими щелями/, куда вполне могли провалиться часы. Моих часов там не оказалось, но нашлись другие — наша «Победа». Замена далеко неравноценная, но лучше, чем ничего.

На ойсковой стажировкеНа 3-ем курсе нас послали на месячную стажировку в войска в качестве зам. комвзводов. Я попал во взвод, где служили уже зрелые, тертые жизнью мужчины, лет на 5-6 старше меня, которые по разным причинам не смогли отслужить в армии своевременно. Оружие и материальную часть они знали неплохо, но к службе, естественно, относились с прохладцей, особенно не любили строевую подготовку. Мне пришлось прикладывать максимум усилий, чтобы как-то их заинтересовать на занятиях и мало-мальски поддерживать дисциплину. Относились они ко мне хорошо, хотя я и чувствовал определенную снисходительность. Тем не менее, общение с ними пошло мне на пользу, и расстались мы добрыми друзьями.

Личная жизнь. Несколько слов о том, как мы проводили свободное время. Порядки в училищах того времени были довольно строгие. В течение недели мы не имели права выходить за пределы территории. Увольнение разрешалось только в субботу и в воскресенье, да и то, если не было никаких мероприятий. С ночевкой отпускали только одесситов. Особенно не разгуляешься. Зимой большинство из нас в увольнение не ходило — холодно, а вот летом другое дело. Гуляли по городу, ходили на пляж. Знакомилось с девушками, назначали свидания, часто не являлись на них по служебным причинам. Как-то сумбурно все происходило. Я даже не могу вспомнить ни одного имени или восстановить в памяти чье-то лицо. Правда, по праздникам в училище устраивались танцы, приглашались девушки из соседних учебных заведений, но танцевал я плохо, стеснялся приглашать на танец, и поэтому эти мероприятия проходили мимо меня. Особенно любили ходить в наряд патрулями по городу. В Одессе в те годы было довольно неспокойно. Днем мы ходили по улицам, а ночью вместе с милицией ездили на облавы, кого-то ловили, с кем-то вступали в перестрелки. Нас особенно в курс дела не вводили, но романтики было предостаточно.

Отпуска я проводил в Згуровке. Мама, Валя и бабушка с нетерпением ждали моего приезда, да и по дому помочь нужно было: то погреб выкопать, то за¬бор починить, то огород убрать. Летом в Згуровку съезжалось много молодежи, в мы довольно весело проводили время. В один из отпусков я познакомился с племянницей нашего соседа Щербиной Майей. Жила и училась она в Киеве. Девушка мне нравилась. Это было, пожалуй, мое первое серьезное увлечение. Какое-то время мы с ней переписывались, бывал я у них дома. Родители ее, как я понимаю, имели на меня виды. Да видно, судьба уготовила мне другого спутника жизни. В очередной мой приезд /я был уже лейтенантом, она студенткой/ Майя сообщила мне, что вышла замуж за грузина — тоже офицера. Я был, конечно, огорчен, но как-то сильно не пере¬живал, пожелал ей счастья, и больше мы не встречались. Позже я узнал, что муж ее довольно рано умер, а она живет в Бийске, по месту службы мужа.

2. Офицерская юность.

Гороховецкие лагеря. О разном. Похороны Сталина. Народ и армия едины. Конец холостяцкой вольницы. Путевка в новую жизнь.

Гороховецкие лагеря. Незаметно пролетели годы учебы в Одесском училище. Наступила пора прощания с коллективом, который был для меня вторым домом, командирами и преподавателями, вложившими в нас частичку своей жизни, с полюбившейся мне Одессой. Государственные экзамены я сдал на отлично, и хотя у меня в аттестате было 2 или 3 четверки /что самое интересное, по военной педагогике и партполитработе т.е. по тем дисциплинам, которые впоследствии стали моей второй военной профессией/, я получил право выбора военного округа для дальнейшего прохождения службы. Выбрал я Московский. Как потом оказалось, мог и не выбирать, все, равно меня туда бы направили.

Дело в том, что 12 артиллерийская дивизия прибыла из Германии на новое место дислокации в Московский военный округ без единого командира взвода. Дивизия имела на вооружении тяжелую артиллерию, поэтому почти весь наш взвод и был направлен в Гороховецкие военные лагеря, расположенные в лесах и болотах Горьковской области. Мы ничего, конечно, не знали. Ведь Московский округ большой. Каково же было наше удивление, когда к сентябрю, отгуляв отпуск, мы очутились все вместе в 104-ой гаубичной артиллерийской бригаде большой мощности, имевшей на вооружении наши родные, 203мм. гаубицы на гусеничном ходу.

общагаВоенный городок в то время был практически неблагоустроенным и мало пригодным для нормальной жизни. На большой поляне, окруженной лесом и болотами, стояли три солдатские казармы, столовая, штаб и большой учебный класс. Все сооружения бревенчатые. Чуть в стороне, прямо в лесу, размещалось десятка два рубленых домов, в которых жили офицеры. Прапорщики обитали в землянках еще военного времени. Огромная землянка была приспособлена под клуб. Прямо за штабом размещались артиллерийский и автомобильный парки. Летом тучи огромных и страшно кусачих комаров, зимой снег по пояс и трескучие морозы. Электричество от старенького дизеля с 6 до 10 вечера. Поселили нас всех в учебном классе. Умывальник, один на всех, был прибит к сосне у входа, туалет находился за солдатскими казармами метров в 250-300. Офицерской столовой не было, и мы питались из солдатского котла. Баня в 3-х км. Туда мы ездили один раз в неделю. До ближайших деревень Золино, Мулино и Девы около 5км. У нас бытовала шутка: «Здесь нет деревьев, кроме сосен, нет земли, кроме песка, нет людей, кроме солдат» и еще «Бог создал Адама и Еву, а черт Мулино, Золино и Деву». После веселой, шумной, благоустроенной и теплой Одессы такая «веселая» жизнь, конечно, удручала. В училище нас морально готовили к службе в отдаленных гарнизонах, но такое не могло присниться даже в страшном сне. Но, во-первых, офицер должен служить там, куда его пошлют, а во-вторых, человек ко всему приспосабливается — приспособились и мы.

Боевое крещение.В бригаде нас встретили радушно. Комбриг полковник Иванов и начальник штаба полковник Дегтяренко многое делали и для нашего обустройства, и для подготовки нас к вступлению в должность. Меня назначили командиром взвода разведки 1-го дивизиона. Поскольку командира взвода связи то же не было, то мне добавили и взвод связи дивизиона. С сержантами и солдатами у меня установились хорошие деловые отношения, и служба не доставляла мне особых хлопот, хотя работать приходилось с утра до позднего вечера и практически без выходных. В выходные дни зимой устраивался совсем для нас непривычный лыжный кросс, летом — соревнования по гимнастике, бегу, преодолению полосы препятствий т.п. При этом свято соблюдалось правило: командир взвода впереди. И если с легкой атлетикой все было нормально, то над освоением лыж пришлось крепко потрудиться. Помню, часто после ужина брал лыжи и по безмолвному заснеженному лесу при ярком свете луны пробегал 10км. с возможно большей скоростью.

Постепенно налаживался быт. Открылась офицерская столовая. Тут сразу сказалось наше неумение распределить деньги на месяц. Уже к 20-му числу все сидели без гpoшa в кармане Сердобольные официантки кормили нас в долг. С получки мы расплачивались, и все начиналось сначала. Постепенно научились планировать свой бюджет. Хотя лейтенантской зарплаты, конечно, не хватало для нормальной жизни. Примерно, через год, новый комбриг полковник Николаев И И., которого мы все любили, отдал свой дом под общежитие офицеров, а сам с женой и тремя деть¬ми переселился в маленький домик Мне досталась приличная отдельная комната.

О разном. Как-то мы, несколько лейтенантов, решили вскладчину купить списанный «Виллис». Разобрали его для ремонта. В это время нас отправили по тревоге на полигон. Приехали через несколько дней, а гарнизонные мальчишки растащили все детали. Кое-что мы собрали, но явно недостаточно для восстановления машины. Так и была похоронена наша мечта. Позже я купил мотоцикл ИЖ-350. Это была лучшая отечественная машина, и мы иногда ездили на выходные в Горький или Дзержинск. С мотоциклом связано несколько трагикомических историй. Уезжая в отпуск, я оставлял мотоцикл в небольшом сарайчике с примитивным замком. Этим воспользовался один из моих коллег Н. Рассказов. Гвоздем открывал замок, брал мотоцикл и отправлялся в соседние деревни к девочкам. В одну из таких поездок он столкнулся с другим мотоциклом. Столкновение произошло по касательной. Так, что пострадали ноги ездоков. Но, поскольку у человека, с которым столкнулся Рассказов, вместо ноги был протез, то серьезную травму получил только Рассказов. Месяца три пролежал он в госпитале, ампутировали ему три пальца и затем уволили по инвалидности.

Однажды я поехал по делам в Гороховец, Около одной из деревень /деревенька была расположена примерно в километре от трассы Горький-Москва/ мне «проголосовала» девушка. Я остановился, думая, что ей нужно подъехать до Гороховца. Однако дело оказалось в другом. Девушка попросила у меня порулить мотоциклом, т.к вскоре, по ее словам, должна была сдавать экзамен на права. Я по доброте душевной согласился, да и девушка была симпатичной. Усевшись на мотоцикл, она попросила меня поддерживать его за седло. Так мы и тронулись. Она на мотоцикле, я сбоку, держа машину, чтобы она не свалилась. Вдруг моя «ученица» резко прибавляет газ и переходит на вторую передачу. Я, естественно, отстаю, а она сворачивает с трассы на тропинку и мчится к деревне. Я побежал за ней. На мое счастье, метрах в 300-х тропинку пересекал ручей, через который было проложено несколько досок. Девушка не вписалась в них, и мотоцикл намертво застрял в ручье. Она соскочила и бегом побежала в деревню. Пока я добежал до ручья, пока вытащил мотоцикл, ее и след простыл. Искать ее в большой деревне и выяснять ее намерения я не стал. Мораль: не доверяй случайным людям, даже если это красивые девушки.

А вот еще одно, почти мистическое, происшествие. Тихим летним вечером я возвращался из Дзержинска. На повороте с трассы на свою дорогу я увидел, что вместо дороги еду прямо в придорожное болото, а сделать ничего не мо¬гу — руки не слушаются. Так и плюхнулся в болото. Благо, скорость была небольшой. Аналогичный случай произошел много лет спустя в Анголе. Я ехал за рулем. Со мной в машине было еще несколько человек, и опять увидел, что съезжаю с дороги прямо в поле, а сделать ничего не могу. Повезло, что дорога и поле были на одном уровне, и все обошлось. Наконец, несколько лет назад уже в Москве ехали с женой на «Волге», и на Новокосинском мосту увидел, что машину ведет влево на встречную полосу, а руки опять не слушаются. Так и уперлись в бордюр на противоположной стороне моста. Благо, встречная полоса оказалась свободной от машин. Чудеса, да и только.

С досугом в гороховецких лесах дело обстояло неважно. В нашем клубе два раза в неделю показывали фильмы. Клуб был общим, офицерско-солдатским. Отсюда шум и гам. Кто-то приходит, кого-то вызывают. Зимой холодно, летом душно. В доме офицеров /это километра два от нашей части по лесной дороге/ устраивали танцы и вечера отдыха. Но приходили туда офицеры с женами, а нам, холостякам, оставалось делить несколько машинисток из штаба дивизии и официанток из военторга. Такое положение явилось, во-первых, причиной того, что многие наши ребята, в том числе и я, обзавелись семьей сравнительно поздно, во-вторых, порождало гарнизонные «романы» и любовные треугольники с не всегда мирным исходом и, в-третьих, толкало ряд офицеров на, мягко говоря, нездоровый образ жизни. Некоторые чрезмерно увлекались выпивкой и довольно за короткий срок спивались окончательно, ставя крест и на своей карьере, и на своей жизни. Другие увлекались игрой в карты. Целые ночи проводили за карточным столом в табачном дыму, забросив службу, ибо какая же может быть служба после бессонных ночей. Жизнь довольно быстро расставила все по своим местам. Наиболее рьяные выпивохи и картежники были уволены, колеблющиеся, поняв пагубность такого пути, нашли в себе силы преодолеть эти соблазны. К счастью, я ни тем, ни другим не увлекался. За что благодарен судьбе. Может быть, тут сказывается и внутренняя позиция человека, его убеждения и целеустремленность, предшествующее воспитание.

152По службе я уже довольно крепко стоял на ногах, и через 1,5-2 года был назначен старшим офицером батареи. Работы заметно прибавилось, многому пришлось учиться заново. В соответствии с боевым уставом артиллерии старший офицер отвечал за оборудование огневых позиций батареи, их топографическую привязку и управлял огнем всех 4-х или 6-ти орудий. Работы хватало. К тому времени нас перевооружили на мощные и главное мобильные 152мм гаубицы. Орудия располагались друг от друга на расстоянии 20-25м. — по фронту это составляло I00-I50 м. Передавать команды командирам орудий приходилось голосом. Уже через 2-3 стрельбы голос садился, и меня не было слышно. Ставил возле себя солдата с зычным голосом, и он дублировал мои команды. Случались и ошибки. Тогда я разработал и воплотил в жизнь свое первое рационализаторское предложение. Накупил за свои деньги радиодеталей. Радисты помогли собрать нужные схемы, и у меня появился микрофон, а около каждого орудия динамик. Управлять огнем батареи стало значительно легче. За нововведение я получил благодарность командования и диплом рационализатора. Это меня вдохновило, и я серьезно занялся рационализаторской работой. За короткое время были разработаны и изготовлены несколько нужных и полезных в нашем деле приспособлений, в том числе и приспособление для очистки снарядов от складской смазки перед стрельбой.

С последним изобретением связана в известий степени скандальная история. Внимательный читатель, наверное, помнит, что в Згуровке мы иногда топили печку толом. Добывали тол так. Из снаряда вывинчивали взрыватель или пробку и клали его в наклонном положении в костер. Тол плавился и выливался в консервные банки. После остывания мы получали круглые брикеты. Зная, что тол при нагревании не взрывается, я приспособил для снятия смазки со снарядов в зимнее время паяльную лампу /на морозе смазка на снарядах превращается в очень вязкую массу, удалить которую очень сложно/. Все шло хорошо, пока об этом не узнало начальство. Шум был грандиозный. Спасло меня то, что я быстро разработал «безогневое» приспособление для снятия смазки. Со временем я стал участником Всеармейского съезда рационализаторов, проходившего в Москве. Получил дипломы за свои изобретения и денежную премию.

Похороны Сталина. Как ни странно, за все 40 лет службы в армии я ни разу не был в от¬пуске зимой — только летом. Кто служил в армии, тот по достоинству оценит это, по своему уникальное, явление. Среди офицеров ходило даже известное четверостишие: «На дворе январь холодный, едет в отпуск Ванька-взводный, лето, зной, жара палит, едет в отпуск замполит». Но все же один раз меня отправили в отпуск ранней весной. Это был печально известный март 1953г. По дороге в Згуровку я обычно на несколько дней останавливался в Киеве у Володи Касьяненко. Так было и на этот раз. Мы собирались куда-то уходить. Как вдруг по радио объявили о смерти Сталина. Следует сказать, что все мы были воспитаны на его почитании, если не сказать больше, и поэтому отнеслись к этому известию с большим волнением. Буквально через несколько ча¬сов зазвонил телефон, и нас, офицеров-отпускников, вызвали в военную комендатуру /в то время находящийся в отпуске военнослужащий обязательно отмечался в комендатуре/, вручили траурные повязки и определили в группу по поддержанию общественного порядка на ул. Саксаганского — по месту жительства. И, как оказалось, не напрасно. В день похорон на улицу вышли тысячи людей. Транспорт был остановлен, давка была неимоверной, то и дело возникали потасовки. Кто-то падал в обморок, кого-то придавили в толпе — в общем, работы нам хватало, и только к вечеру все утихомирилось, и мы, уставшие, изрядно помятые и без половины пуговиц, возвратились домой. Большинство людей искренне переживали смерть этого, по-своему уникального, человека. Да и до сих пop его защищают и превозносят. Что касается меня, то я, узнав обо всех его злодеяниях, /они коснулись и нашей семьи — помните преследование Натальи Демьяновны, ее исковерканную жизнь/, отношусь к нему резко отрицательно, и ничто хорошее, что было при нем, не в состоянии компенсировать миллионы убитых в лагерях и тюрьмах людей, сознательно организованный страшный голод в 1946 — 1948 годах, тотальное подавление любого инакомыслия и демократических начал. Но вернемся к службе.

Артиллерия – Бог войны. Кажется, летом 1954г. нам поручили «расстрелять» несколько тысяч химических снарядов еще довоенного производства \они начали кое-где подтекать и становились опасными\. Выглядело это следующим образом. Восемь батарей 152мм. гаубиц занимали огневые позиции. На каждую батарею завозили по 200 снарядов весом 40кг. каждый. Это по 50 снарядов на орудие. Снаряды нужно было сначала подготовить: очистить от смазки и ввинтить взрыватели, а затем в течение 20мин беглым огнем выпустить их в указанный квадрат. Снаряды были снаряжены нестойкими отравляющими веществами /0В/. Предполагалось, что если их выстрелить в одну точку, то взрывы будут гасить друг друга и не дадут 0В распространиться за пределы полигона. Тем более что для стрельбы был выбран жаркий безветренный день. Все бы ничего, но всю эту работу нужно было выполнять в противогазах, в резиновых защитных костюмах и перчатках. Сначала мы весело взялись за работу, но уже через 10 минут у двух солдат случился тепловой удар, остальные, в том числе и я, едва двигались от перегрева и недостатка воздуха. Тогда я на свой страх и риск дал команду снять защитную одежду, оставив только фартуки и перчатки. Все обошлось. Задачу мы выполнили, и все остались живы и здоровы. Думаю, старшие начальники просто перестраховались, боясь ответственности.

В ходе одной из очередных стрельб у меня на огневой позиции произошел случай, который мог иметь трагические последствия. Дело в том, что заряжание тяжелых гаубиц раздельное. Сначала в ствол загоняется снаряд, а затем гильза с порохом. Чтобы не было задержек в стрельбе, заряжающий, вопреки инструкции, готовил несколько гильз с порохом заранее. Так случилось и на этот раз. Я не заметил этого нарушения, и несколько гильз с открытыми крышками стояли около одного из орудий. После очередного выстрел порывом ветра несгоревшие остатки пороха попали в открытые гильзы. Порох в них воспламенился и тремя огненными фонтанами / по числу открытых гильз/ взметнулся вверх. На батарее начался пожар. Загорелись брезентовые чехлы и, что самое страшное, ящики со снарядами. Расчеты орудий как ветром сдуло. Все попрятались кто где. На батарее остался я и один из командиров орудий сержантт Булатов, отличный командир и прекрасный человек, память о котором сохранилась у меня до сих пор. Так вот, мы вдвоем подручными средствами, стали гасить огонь. Постепенно, ободренные нашим примером, подтянулись и остальные. Пожар был ликвидирован. Как важно для командира не поддаться панике, проявить личную выдержку, подать положительный пример для подчиненных. Начальство было так обрадовано, что все обошлось без тяжелых последствий, что я даже не был наказан. Оставшиеся без зарядов 3 снаряда мы утопили в глубоком озере на территории полигона.

Читатель, видимо, обратил внимание на то, что большинство моих воспоминаний того времени связано с учениями и стрельбами. Это не случайно. Дело в том, что из 6-ти бригад нашей дивизии только две постоянно находились в Гороховецких лагерях около огромного артиллерийского полигона. Остальные дислоцировались в различных городах Горьковской области и приезжали только летом на 2-3 месяца. Таким образом, и по местонахождению, и по уровню подготовки мы больше всего подходили для участия в различных учениях, стрельбах, для обслуживания артиллерийской академии и т.п. Было, конечно, трудно, но зато артиллерийско-стрелковая, огневая и тактическая подготовка наших бригад была значительно выше остальных. Именно поэтому в 1957 г., когда впервые в масштабе ВС СССР проводились состязания артдивизионов, от Московского военного округа был выставлен 1-й дивизион нашей бригады, в котором служил и я. Командиром дивизиона был подполковник Ю.Симонов, отличный офицер-артиллерист, добрейшей души человек, много сделавший для моего командирского становления. Командиром батареи был капитан С. Кляпин, прирожденный артиллерист, вдумчивый и толковый командир. Впоследствии генерал-полковник, старший инспектор ракетных войск и артиллерии. К сожалению, их уже нет в живых. Светлая им память.

Мы много и упорно тренировались. Командование создало для нас все ус¬ловия, прислало специалистов из округа, которые на месте решали все вопросы. Наши усилия не пропали напрасно. На заключительном, решающем этапе соревнований с боевой стрельбой мы заняли первое место в Вооруженных Силах. Встречали нас очень торжественно: играл оркестр, приехало много корреспондентов из «Красной звезды», «Военного вестника», «Артиллерийского журнала» и т.д. Мы получили ценные подарки /мне достался очень хороший, по тем временам, радиоприемник «Балтика»/, дипломы и почетные грамоты. В музее ВС СССР нашему дивизиону был посвящен специальный стенд. В дивизии была проведена конференция, на которой впервые перед такой аудиторией пришлось выступить и мне. Очень волновался, но обошлось. Комбат Кляпин получил право поступить в артиллерийскую академию без сдачи вступительных экзаменов.

После всех торжеств я уехал в отпуск. В это время в бригаду приехала группа кадровиков для отбора офицеров во вновь формируемые Ракетные войска. Дело было новое, да к тому же сверхсекретное, поэтому беседовали с каждым кандидатом лично. После возвращения из отпуска, узнав об отборе, я сильно огорчился, что не стал ракетчиком. Однако впоследствии, отслеживая карьеры своих товарищей, попавших в ракетные войска, я понял, что и на этот раз судьба благоволила ко мне. Многих из них уже нет в живых, другие стали инвалидами, так как они на себе отрабатывали вопросы безопасности при работе с ракетным оружием и получили запредельные дозы облучения. Вот уж верно говорится: «Что ни делается, то к лучшему».

Народ и армия – едины. Однажды летом наш дивизион был направлен на север Горьковской области для восстановительной посадки леса на вырубках военного времени. Никогда не мог подумать, что в центре Европейской части России могут быть такие дикие места. Возвышенность, которую мы должны были засадить лесом, была со всех сторон окружена непроходимыми болотами. К поселку, где находилось паровозлесничество, вела лишь разболтанная узкоколейка. Маленький паровозик, работающий на дровах, едва тащил платформы с нашим скарбом и личным составом. Через каждые 5-10 км. паровозик останавливался возле очередной поленницы дров, и мы загружали его тендер новой порцией топлива. На высоком берегу большого озера с кристально чистой водой разбили палаточный лагерь: затопили походные кухни, включили радио, в большой палатке оборудовали клуб-столовую. Вечером в доме лесничего был устроен торжественный прием для командного состава. Столы буквально ломились от экзотической еды: на блюдах лежали огромные фаршированные щуки, в центре стола расположился зажаренный на вертеле олененок, аппетитно блестели от жира тушки тетеревов, а уж о различных солениях и говорить нечего. Напитки тоже были под стать закускам, такие же экзотические: чистый, как слеза самогон, душистая медовуха, хмельная бражка, какие-то настойки на целебных травах. Всего и не упомнишь. Хозяин с гордостью отметил, что на столе не было ничего покупного, только дары природы, даже хлеб сами пекли. Провозглашали тосты, пели песни, танцевали с местными красавицами. Словом, вечер удался на славу.

осадкиА на следующее утро мы уже были на делянках. Весь личный состав был разбит на пары. Каждой паре определялась норма – высадить 3,5 тысячи саженцев в день. Мы организовали соревнование и сразу же стали перекрывать норму, доведя средний показатель до 5 тысяч. Офицеры по мере сил и возможностей тоже занимались посадкой. Так что на моем счету десятки тысяч посаженных деревьев при жизненной «норме» одно дерево.\ Помните: каждый человек должен построить дом, вырастить сына и посадить дерево\. Через полтора – два месяца мы, выполнив поставленную перед нами задачу, окрепшие и загоревшие, вернулись в казармы к рутинным армейским будням.

Много служебного времени уделялось строительству жилья для семей офицеров, служебных помещений, казарм, так называемым, хозспособом. Батарее ставилась задача на строительство какого-либо объекта, выдавался типовой проект и определялся срок ввода объекта в эксплуатацию. Выделялась необходимая сумма денег. Bсе остальное: стройматериалы, специалисты, прорабы и т.п. — дело комбата. Тут мне помог опыт строительства хаты в Згуровке. Я быстро освоился с новым делом. Объекты, которые строили мои огневые вывода, сдавались, как правило, досрочно и с хорошим качеством, за что я был признан лучшим строителем бригады.

Все эти «заслуги» привели к тому, что в 1957г. я был назначен на должность командира батареи и, таким образом, стал одним из самых молодых комбатов в дивизии. Последнее обстоятельство сыграло решающую роль в моей дальнейшей судьбе.

Но об этом чуть позже.

Конец холостяцкой вольницы. Между тем время шло. Мне уже перевалило за 25. Нужно было решать вопрос о создании семьи. Да и холостяцкая, довольно неупорядоченная жизнь по¬рядком поднадоела. Как я говорил ранее, в гарнизоне девушек практически не было. Правда, после того как я «прославился» на соревнованиях, машинистки из штаба дивизии начали оказывать мне знаки внимания, но никто из них мне не нравился. В отпуске приходилось общаться, в основном, с одноклассницами, среди которых тоже не было «девушки моей мечты». Майя, как я уже говорил, вышла замуж.

Как-то в общежитии зашел разговор на эту тему. Один из моих коллег А.Тимотин, родом из Одесской области, сказал, что у его невесты, которая живет в Одессе, есть подруга Тамара, вполне, по его мнению, хорошая девушка. Другие ребята тоже предложили своих знакомых девушек. Кончилось тем, что я попросил их написать соответствующие письма. Кто-то ответил, кто-то нет. В это время приехал из отпуска Тимотин, привез фотографию Тамары и рассказал о ней много хорошего. Я тут же написал письмо, вложив в него свое фото. Завязалась переписка, которая продолжалась около года.

Летом 1956г. я со своей уже повзрослевшей сестрой Валей поехал в Одессу на «смотрины». Приняли нас хорошо. Тамара и ее семья и мне, и Вале понравились. И хотя у меня, как закоренелого холостяка, оставались сомнения, связанные с потерей «свободы» и различного рода трудностями семейной жизни, решение жениться в душе уже созрело Еще год мы переписывались, т.к. Тамара училась в институте и срывать ее с учебы не хотелось. В очередной отпуск /летом 1957г./ я снова приехал в Одессу и уже официально сделал Тамаре предложение. Она дала согласие. Ее родители благословили нас. Свадьбу решили сыграть ближе к окончанию института, т.к. все равно жить пришлось бы врозь.

Через неделю мы с Тамарой уже в качестве жениха и невесты совершили небольшое свадебное путешествие на теплоходе «Ленсовет» по маршруту Одесса-Ялта. Путешествие во всех отношениях оказалось приятным, и мы с удовольствием провели вместе почти две недели. В январImage0005е я взял 10-ти дневной отпуск; и, как было договорено, приехал в Одессу. В зимний, вьюжный, не характерный для Одессы день, 26 января 1958 г. мы расписались. Тогда не было ни дворцов бракосочетаний, ни торжественной процедуры скрепления брака, ни обмена кольцами. Мы зашли в пустое, по случаю плохой погоды, прокуренное и обшарпанное помещение ЗАГСа Ильичевского района г. Одессы, расписались в такой же обшарпанной книге и получили брачное свидетельство. Свадьба была весьма скромной. Были только самые близкие Тамаре люди, а с моей стороны вообще никого не было. На Тамаре было красивое длинное из белого крепсатина платье, пошитое соседкой Тамары. А я в этот торжественный день пребывал в военной форме, т.к. гражданской одежды, особенно зимней, у меня не было.

Через пару дней мы уже как муж и жена поехали в Згуровку. Там мой выбор одобрили. Отпуск заканчивался, и через 2-3 дня мы снова были в дороге. Ехали с пересадкой в Киеве. Тамара на юг, в Одессу, а я на север, в Москву и далее на Горький. Волею случая наши поезда стояли на соседних путях, а окна моего купе находились против окон купе Тамары. И что самое интересное, поезда отошли в одно и то же время, но в разные стороны. Мы в последний paз обменялись воздушными поцелуями и расстались до лета.

Летом 1958 г. Тамара после успешного окончания института приехала ко мне, в уже порядком поднадоевшие Гороховецкие лагеря. Не обошлось без происшествий. Для встречи жены командир полка дал мне свою машину /ехать нужно было на станцию Ильино, в 12-ти км. от нашей части/. Не успели мы проехать и 2-х км., как машина сломалась. Пока я бегом возвращался в часть, пока наш¬ли другую машину, прошло достаточно много времени, и к поезду я опоздал. Примчавшись на станцию, с облегчением увидел на пустынном перроне одинокую фигурку своей любимой жены с чемоданчиком у ног и полными слез глазами. Читатель, наверное, заметил, что я излишне подробно описываю весь процесс моего знакомства и женитьбы. Сделано это умышленно. После 50-ти лет совместной счастливой жизни я с полным правом могу говорить, что выбор спутника жизни — дело очень серьезное, и спешка тут неуместна и даже вредна.

Поскольку домики, которые мы строили для офицерского состава, еще не были готовы, жили мы с молодой женой сначала в одной, а затем в другой квартире офицеров, находившихся в отпуске. Затем мы получили 2-х комнатную квартиру в новом домике. Примерно через месяц после приезда Тамары приехали ее родители, привезли кое-что из постельных принадлежностей и дефицитную тогда швейную машинку. Разную посуду и другие хозяйственные вещи мы приобрели раньше. Так что вести домашнее хозяйство могли уже самостоятельно. Тамара поступила на работу в гарнизонную школу учителем английского языка. Жизнь постепенно налаживалась.

Путевка в новую жизнь. Однако снова вмешалась благосклонная ко мне Судьба, круто изменив всю мою дальнейшую жизнь. Пока происходили описываемые выше события, служба шла своим чередом. Я много работал. Моя батарея стала одной их лучших в бригаде. Не за горами было новое повышение по службе и, может быть, поступление в академию. В это время вышел приказ МО СССР Г.К.Жукова / снова Жуков/ о ротации командных и политических кадров, согласно которому лучшие командиры переходили с повышением на политические должности, а лучшие политработники на командирские, предварительно пройдя переподготовку на соответствующих курсах. Поскольку я по своим деловым качествам вписывался в эту ротацию, начальником политотдела дивизии мне было сделано соответствующее предложение. Я, естественно, отказался. Действительно, лихой, боевой командир и вдруг на политработу. Дело приняло серьезный оборот. Начальник политотдела поставил вопрос ребром: или я соглашаюсь, или партбилет на стол. Тогда комбриг, «спасая» меня, написал плохую служебную характеристику, но и этот номер не прошел. Начподив взял блестящую характеристику, которую писали на меня 3 месяца назад при назначении на должность командира батареи и плохую нынешнюю, положил их рядом и спросил у комбрига, какая из них настоящая. Крыть было нечем, и я вынужден был, скрепя сердце, согласиться на сделанное мне предложение. Как показала дальнейшая служба, сделал это совершенно правильно. А мое сопротивление оказалось ошибочным. Но ведь нам не дано предвидеть будущее.

Как бы там ни было, в октябре 1958 г. дождливым осенним вечером я, как потом, оказалось, навсегда покинул Гороховецкие лагеря и на скором поезде Горький-Москва вместе с женой помчался навстречу новой жизни. В моем кармане лежало предписание прибыть на курсы по подготовке политсостава при Военно-политическом училище в г. Львове.

 Удачи Вам!

Далее по ссылке: Шаг шестой